И можно бы в наследный котелок
крошить, прищурясь, корень беладонны,
горчичный цвет,
женьшень,
чертополох,
мак,
зверобой,
потом крылом вороны,
забыв про сон и тёплую кровать,
все шесть часов размеренно мешать —
и непременно против часовой,
пока глухая боль твоей рукой
не завладеет так, что хоть завой,
хоть впредь в сердцах до смерти зарекись,
хоть помяни до пятого колена
родню по женской линии, но кисть
не разожмёшь.

Сойдёт с отвара пена —
шепчи слова неслушным языком:
горячие, запретные, чужие.
Шепчи.
Шепчи, но думай о другом,
иначе прорастут в суставы, в жилы,
заполнят, заиграют, заморочат —
и поглотят, оставив оболочку.

И хочется...
Ведёт дурная кровь
туда, где спит огонь в цветке конфорки,
ведёт и шепчет: "... разжигай... готовь..."
и после жала бабкиной иголки,
хранимой в отвороте рукава,
в котел из пальца капает тягуче.

Я помню, что любовь всегда права,
но знаю, что рождается из гущи,
я ведаю.
Я ведаю.

Нельзя.

Хоть в узел завяжись,
хоть выйди вся,
как воздух из пробитого баллона,
но не посмей от корня беладонны,
от горечи небесного женьшеня,
от зверобойной тяжести,
(от зла!),
от шёпота той древности замшелой,
которая с рождения вошла
и в кровь, и в кость, и в сложенную пясть,
ждать чуда.
На безлюбии пропасть
честнее будет, ведьма, в одиночку.

Иди же спать.
Оставь в покое почту —
не до того усталым голубям.
Не слушай заговорный жаркий шёпот:
всего лишь кровь — наследный тяжкий опыт,
всего лишь уводящий тёмный омут,
всего лишь...

Просыпается заря.
В чулан бредёт упущенная темень
тоску растить, как яблоня — омелу.
Рассвет крадётся в дебрях городских.

Не сожалей.
Отпущен — не потерян.

... Вербена, роза, семя чистотела.
Приворожить, известно, пустяки,
но что потом с ним, несвободным, делать?




Уже Другая