И уплыл бы давно, да навек привязан,
проклят, приговорён!

Посмотрел, верно, кто-то сурочным глазом
в час недобрый, в несветлый сон.
Верно, Никта, рожая шестого сына,
не сдержала глухой укор —
вот и воет в три глотки дурная псина,
и течению вперекор
загребают вёсла, взрывая воды.

Но срастается ткань воды,
и плывёшь сквозь сумрак, давя зевоту,
тонкой плёнкой от пустоты
сохраняемый, словно дано сгодиться
для чего-нибудь там ещё...

... Вдруг прозришь — ладошка её, как птица,
согревает его плечо.

Это плата, смертный...
Да, только смертный открывается для любви.

Но всё гуще сумрак, и небо меркнет —
так плыви же, Харон, плыви...



Уже Другая