Ощущая себя канатоходцем,
виртуозно балансирую между
пропастью быта и слабой надеждой
всё изменить, пока натянута нить.

С наивной верой заглядываю в колодцы
уснувших душ в поисках отражений.

В пылу разнопрений
муж устраивает контрастный душ
из колких слов едва различимой любви,
вспыхивает: "Иди ты... к маме!
Как хочешь живи!".
Остывая, чуть позже зовёт к морю.

Федорино горе — плачет посуда.
Надеюсь на чудо — авось и сама пройдёт,
стает как лёд,
фарфоровой струйкой стечёт в никуда.
Вода, вода, унеси печаль...

Вечер заварит чай, похлопает по плечу:
"Не грусти... Не ново".
Ну да, ничуть.
Не грущу.
Подбираю пуговицы к плащу,
простуды лечу,
но неустанно себя ищу
в отраженьях глубоких колодцев закрытых душ.

Ночь, на землю упав,
спасаясь от стылых луж, заползает в дом,
неприметный уж.

А в масленичном саду души близкого человека
воцарилась весна, желанна, избрана и звана,
трепетные соловьи выводят трели любви,
разноголосием дивным чаруя,
и на пороге сна я люблю его, имярека,
как Иуда Христа — вплоть до прощального поцелуя.



Уже Другая