Возвращение было резким, как пощёчина. И немудрено — тёмные воды забытья, до этого момента мерно качавшие меня в ладонях, разом забурлили водоворотами и потянули на дно в компании с невесть откуда взявшимся громадным сомом. Он уставил на меня долгий снулый взгляд ко всему безразличной рыбины, после чего разинул широченную пасть и заорал благим матом: «Вста-а-а-а-вай, девка!!! Все жданки, поди, друг сердешный поел, тебя дожидаючись!» Я вздрогнула всем телом, замахала руками, отбиваясь от наваждения и, оттолкнувшись от дна, всплыла на поверхность зазеркалья. Физиономия Мельника маячила совсем близко, он тормошил меня за плечо своей здоровенной лапищей и бурчал невнятно: « Эк тебя разобрало-то, а с виду крепкая… Ну, давай ужо, возвращайся, пора тебе в путь, ежели до темноты развилку пройти хочешь…» Я разлепила пересохшие губы и хрипло пробормотала: «Какую ещё… развилку?»

Он разом отпрянул вверх, подобрался и пристально уставился на меня. Вероятно, увиденное его вполне удовлетворило, поскольку после секундной паузы он кашлянул в кулак, улыбнулся и пробухтел: «Какую-какую… самую обыкновенную, на вилку двузубую похожую. Сама увидишь, ежели дальше не проваландаешься. Негоже, когда ночь до выбора накрывает — вовек на дорогу свою не выйдёшь. Да и дурища крылатая, опять же, препоны чинить начнёт, так что поторопись, мой тебе совет.»

Я медленно села, толком ничего не понимая. В голове негромко, фоном, жужжал пчелиный улей, и это звучало почти умиротворяющее, если бы периодически одна из пчёл не начинала истерически метаться и биться в черепную коробку, при этом выводя свою партию на самые высокие ноты. Я энергично помотала головой из стороны в сторону, улей взвыл напоследок на полную громкость и умер в одночасье с достоинством римского патриция. Мельник копошился в дальнем углу комнаты, выискивая что-то, лишь ему ведомое, в чреве огромного потёртого сундука, и деланно не обращал на меня внимания, но я, уже не знаю каким чувством, ловила его напряжённое ожидание. Что ж, я, пожалуй, действительно подзадержалась. Одним движением, перебарывая вязкую слабость, я встала на ноги и осмотрелась по сторонам в поисках своей куртки и рюкзака. Рюкзак обнаружился небрежно брошенным у самого порога, а вот куртки нигде не было.

— Не это потеряла, дева? — Мельник, ухмыляясь уже привычной кривой усмешкой, протянул мне объёмистый свёрток. Я приняла его и, развернув куртку, обнаружила книгу. Надо же, я ни разу не вспомнила о ней, попав на мельницу. Книга была ощутимо тяжёлой и слегка светилась, но я не рискнула открывать её под нескрываемо заинтересованным взглядом Мельника.

— Слыхал я про эту вещицу занятную, но ни разу не видел, чтоб она с кем из дома в путешествие наладилась… Домоседка она, известное дело, а тут, поди вот, налегке да в рюкзаке. Чем ты её приворожила, дева?

— Ничем не ворожила. Просто взяла и пошла. Не знала, что она может не захотеть.

— В том-то и дело, что книга не каждому найти себя позволит, да и не каждый нашедший читать сможет, а уж чтобы из дома уйти… Не простая ты, видать, девка, а ведающая. Только саму себя до сих пор толком слышать не научилась, вот беда-то… Правда, беда поправимая — ты, может, ещё чего спросить хочешь, а? Пока можно, пока не ушла?

Я в упор посмотрела на Мельника. Его лицо выражало полную безмятежность, если бы не цепкий, настороженный взгляд, не упускавший ни единой мелочи, но это, уже знакомое мне терпеливое паучье ожидание, таящееся в сети морщинок вокруг его глаз, больше не могло поработить мою волю. Я отрицательно мотнула головой, отвергая его предложение. Книга приветственно засветилась бледной бирюзой и погасла. Не медля более, я уложила свой нехитрый скарб, надела куртку и, закинув рюкзак на правое плечо, решительно двинулась к двери. Мельник за моей спиной выдохнул с лёгкой укоризной:

— Ну, как знаешь… Вольному — воля… Прощевай что ли, дева.

Я, не оборачиваясь, уже у самого порога, сухо обронила:

— Прощай. Спасибо за гостеприимство.

Дверь неохотно, с противным скрипом, раскрылась, выпуская меня в душную полутьму амбара. В нём пахло по-прежнему — необъяснимо и тревожно — но теперь я уже знала, что это запах мучной пыли, остающейся после перемалывания прожитых кем-то судеб. Последние метры до выхода я практически бежала — желание поскорее покинуть мельницу стало почти неконтролируемым.

Мир встретил меня тяжёлым низким небом и надвигающимися сумерками. Ветер, расходившийся не на шутку, рвал в клочья серые тучи, но им на смену тут же клубились новые, ещё более плотные, и в небе по-прежнему не было ни одного просвета. Я вздохнула и поёжилась, вспоминая напоённую июньским солнечным светом горницу Мельника. Однако трезвая мысль о том, откуда и какой ценой добыт этот свет, мгновенно вернула меня на землю. Я с ожесточением припечатала подошвой ботинка тяжёлую амбарную дверь и шагнула в очередную неизвестность.

Путь до развилки прошёл на удивление легко — то ли я действительно смогла восстановиться во время сна у Мельника, несмотря даже на некоторую потерю света, то ли уже начала приноравливаться к здешним реалиям, и река теперь не так изматывала меня, поэтому, когда впереди, метрах в двухстах обнаружился огромный валун, лежащий прямо на дороге, я почти обрадовалась. Форма его привлекала внимание своей необычностью — на широком каплевидном основании возвышалась ещё одна небольшая капля, стоящая вертикально, но, только подойдя совсем близко, я поняла, что это образование скорее напоминает сидящего человека, который подобрал ноги и съёжился, словно пытаясь согреться.

Камень лежал основательно, перекрывая дорогу и простираясь в длину метров на пять от берега реки. Я попыталась обойти его, но невесть откуда взявшееся поле не пропускало меня. С одной стороны меня ограничивал берег, с другой — прозрачная, но непреодолимая стена, за которой я хорошо видела, что дорога разделяется на два рукава, один из которых продолжает идти вдоль берега, а второй уходит резко налево. Развилка!

— Кхх… С соображением у тебя туговато, похоже… — резкий, неприятный женский голос заставил меня вздрогнуть. Я подняла голову вверх и испугалась ещё больше — у верхней части валуна прорезались огромные глазищи, которые как будто даже светились в полутьме. Впрочем, не отрицаю, что моё воображение в очередной раз сыграло со мной злую шутку.

— Ну, чё уставилась?? Совсем деревня тёмная, что ль? У-у-у, с-сельпо на прогулке! Откуда вас таких тока собирают, диву даюсь! — существо встрепенулось, расправляя большие крылья, и окончательно утратило иллюзию окаменелости. Проделав несколько неуклюжих па поочередно вытянутыми в стороны лапами, грубиянка слетела с камня и уселась передо мной прямо на землю.

Теперь я имела возможность рассмотреть её как следует. Насколько я могла судить, опираясь на свои скудные познания в области бестиария, передо мной была гарпия. В высоту она оказалась почти вполовину ниже меня — за счёт коротких птичьих лап с ухватистыми толстыми пальцами, покрытыми чешуйками и оснащёнными мощными когтями. При взгляде на них мне стало несколько тревожно. Но преимущество в росте она явно не желала признавать, поскольку выражение её милого девичьего личика демонстрировало явное пренебрежение к собеседнику, то бишь мне. Пухлые губы кривились в сардонической усмешке, а откровенно издевательский прищур больших изумрудных глаз сводил на нет вероятность дружеской беседы. В целом, она была красива — той свежей тонкой красотой полураскрытого бутона юности, а длинные густые и вьющиеся волосы могли бы стать предметом зависти для многих женщин в моей прежней жизни. Но, похоже, манерами и правилами приличия она себя не обременяла и производила впечатление довольно-таки склочной особы.

— Долго таращиться будешь, чудо пришибленное? Чё, пока по бережку гуляла, последний ум растеряла? Или Мельник-добродей увлёкся? Ну, гарпия я, гарпия! Можешь кратко — Гарпи, если чего спросить наконец-то надумаешь. Хотя… дождёшься от тебя, как же! — голос её, высокий, с визгливыми щенячьими нотками, казалось, вбуравливался прямо в мозг. Я невольно поморщилась, что не осталось незамеченным.

— Морщится она, ты гляди! Голос мой не нравится? Так я ж не ангельский серафим, чтоб всем нравиться! Я тут для дела приставлена, чтоб ты знала, а не слух эстеткам недоделанным ублажать! И вообще — достали меня все, уволюсь, уволюсь, сил моих больше нет! — гарпия неожиданно легко вспорхнула и уселась на нижнюю ветку небольшого кривого дерева метрах в пяти от меня, уравняв тем самым неравенство в росте. Я была вынуждена подойти к ней — как ни крути, а прояснить ситуацию могла только эта несносная особа.

— Гарпи, миленькая… Ты не сердись, я устала и реагирую немного неадекватно. У тебя прекрасный голос, наверное, ты просто на ветру продрогла. Расскажи, что я должна делать? Как можно обойти камень, и для чего дорога разделяется?

Гарпия, насупившись, смотрела на меня исподлобья и была похожа на обиженного ребёнка, обойдённого вниманием Деда Мороза на детсадовском утреннике. Протяжно вздохнув, она поджала к животу левую лапу, спрятав пальцы в тепло перьев, и я впервые посочувствовала ей — служба при камне действительно не сахар: сидеть на развилке неотлучно, на пронизывающем ветру, выжидая незадачливых путешественников с одной-единственной целью — выдать дальнейшие инструкции. Поневоле глумиться начнёшь, чего уж. Я осторожно протянула руку и легко погладила её по крылу. Гарпия, не ожидавшая подобного, враз приобрела растерянный вид и стала окончательно похожа на потерявшегося в гипермаркете ребёнка.

— Давно ты тут? В смысле, время твоей службы можно как-то измерить? Я пока не научилась разбираться в характеристиках вашего пространства… — я не пыталась завести разговор на нейтральные темы с целью заговорить ей зубы, просто спросила, повинуясь неожиданному импульсу.

— Я-то? — Гарпи переменила лапы, на этот раз упрятав в теплый подбрюшек правую. — Недавно, я ж молодая совсем, двадцать северных перелётов всего, как из яйца вылупилась. И тут не очень долго сижу, да и смена скоро будет. Служба ничего так, скука тока жуткая, а что ветер, так ты не смотри — мы привычные к холоду, на моей родине это даже птенцу не угроза. Там, где родня моя, на крайнем севере этого мира, даже река сверху замерзает и течёт подо льдом... — внезапно гарпия осеклась на полуслове, точно вспомнила о каком-то важном запрете и резко переменилась — мимолётное выражение лёгкой печали, возникшее на её лице при воспоминаниях о доме, сменилось подозрительным прищуром и поджатыми губами.

— Ишь ты, хитрая какая — меня разболтать вздумала?! Не выйдет! Не на ту напала! Давай, спрашивай, как по обряду положено, и катись на все четыре стороны, чтоб тебе ни дна, ни покрышки!

Нет, она была положительно невозможна! Оставив никчемные попытки наладить контакт с таким неуживчивым существом, я отбросила в сторону дипломатию и брякнула в сердцах:

— Какой ещё, к гарпиям мороженым, обряд? Вещай наконец-то чушь свою да открывай дорогу, надоело мне уже эта волынка!

Гарпия встрепенулась всем телом, словно воробей после песочной ванны.

— О как заговорила, антилигентка драная! Все вы такие, чуть тронь, сразу лоск слетает! А с виду порядочная, тока очков не хватает! — Гарпи была так забавна, несмотря на набиравшую гневные обертоны тираду, что я не выдержала и от души расхохоталась. Неожиданно она присоединилась ко мне, вплетая в мой громкий хохот тоненькие щенячьи нотки своего смеха. Хохотали мы долго и со вкусом, глядя друг на друга сквозь проступившие на глазах слёзы, пока животы не начало сводить судорогами. Воистину, это был гомерический гогот, разом снявший между нами все преграды.

Отдышавшись, гарпия сказала просто и без выкрутасов:

— Короче так, подруга. Ночь уже на подходе, а ты ещё ничего не знаешь. Три дороги здесь, как в ваших сказках: прямо пойдёшь — цела будешь, да себя позабудешь, направо пойдёшь, в реку то бишь — голову потеряешь, налево пойдёшь — ну, налево, оно всего интереснее, да только погоришь на остреньком. Выбирай, времени до темноты мало.

И я выбрала.





Уже Другая


25/12/2011