Иногда мне кажется, что я вот-вот уловлю паутинку полузабытого воспоминания, и всё разом станет на свои места. Придут ответы. Помнишь это, моё любимое: «Правильно заданный вопрос уже содержит половину ответа»? Я неправильно задаю вопросы, или же в этом мире слишком много тумана для того, чтобы увидеть суть? Традиционно — не знаю. Отчего-то мне кажется, что это чистилище. Нетрудно догадаться, что я здесь искупаю. Нелюбовь. Да, и ты нисколько не удивлён, правда? Конечно, ты не мог не знать, что мне всю жизнь было трудно с людьми — они занимали много места в душе, требовали внимания, загружали своими тайнами и эмоциями, теребили, дёргали, хотели присвоить. Трудно сказать, почему именно те, кому я рисковала доверять, так стремились сделать меня собственностью, спрятать в потайной карман души, усадить в перламутровую шкатулочку собственных тесных мыслей. Их было немного, допущенных в ближний круг: мужчин, жаждавших от меня полной самоотдачи — вплоть до растворения, женщин — ревностных подруг, расстреливавших взглядом за малейшую попытку ухода в себя, но я извлекла уроки. Возможно, во мне всегда было в избытке внутренней свободы, и это их провоцировало? Кто знает — тогда мне казалось неудобным спрашивать, а сейчас уже не у кого. Ну, не суть. Я просто с трудом любила людей. Откровенно говоря, когда хорошо понимаешь, любить становится очень трудно. Да? Тебе ведь тоже было непросто со мной, я знаю. Но ты один сумел понять, что мне действительно нужно, и дал то единственное, чем меня можно было привязать, не унижая — полную свободу. Ты любил её во мне и любил меня во всех её проявлениях, и это было так же прекрасно, как начало запомнившейся мне летней грозы — той, из детства, когда ветер ворвался в мир, взрывая покой деревенской улицы, и в туго закрученных спиралях воздуха кружились сорванные листья, оброненные жар-птицей перья, знакомки-феи в цветочных юбочках и одна незадачливая курица.

Мир тумана встретил меня, как обычно, сырым и знобким покоем. Я уже научилась вливаться в него, почти не нарушая зыбкой его многослойности. Возможно, я постепенно становлюсь его частью — во всяком случае, блуждая в молочном мороке, часто ловлю себя на мысли, что во мне слишком много от его бесцветного смирения. Но я нашла то, что способно уравновесить — конечно, это бунтарский дух Леса, сумевшего даже здесь, в послежизни, сохранить свою независимость.

Стоит ли говорить, что встреча, так многое изменившая в моём новом существовании, произошла именно там, в один из бесконечно долгих дней, которые уже не нуждаются в календарях.

Мои вылазки в Лес раз от разу становились всё более длительными и детальными. Я уже не боялась заходить далеко, поскольку чувство дома, внезапно обострившееся здесь — возможно, благодаря безликости тумана, безошибочно выводило меня из любой чащобы. Кроме того, прошёл страх, принесённый из того мира: инстинкт самосохранения хорош до определённого момента; особь, существующая за чертой, в нём уже нисколько не нуждается. Да и что могло произойти здесь со мной? Разумеется, осознание этого факта расширило мои внутренние горизонты до невообразимых пределов («невообразимые пределы» … вербальный кошмар… звучит нелепо, но сути не отменяет).

Лес не изобиловал разнообразием форм и был теперь, уже навсегда, скуп на краски, как это свойственно времени, застывшему в предзимье. Когда уже хорошо заметная, вытоптанная мной тропинка, ответвлялась влево от основной дороги, туман неохотно выпускал меня из своих влажных ладоней, но его пальцы ещё пытались тянуться вслед. Я всегда уходила от него, не оглядываясь — как прежде уходила из отношений, которые начинали душить. Буквально десяток-другой шагов — и мир наполнялся запахами Леса, и мне хотелось вобрать их в себя без остатка, потому что я узнавала в них те нотки, которыми когда-то пахли наши ноябри. Конечно, наши апрели, маи, а также июнеавгусты были куда красочнее и щедрее, но в тех протяжённых, в ранних густых сумерках, прогулках по засыпающему парку, в выношенной неспешности наших бесед, в поцелуях под сумеречными фонарями (прямо как в далёкой и смешной юности), было особое, тягучее очарование.

Я не помню, в какой момент осознала этот, совершенно неуместный в море моего одиночества, шорох. К тому времени, когда он проявился в привычной прохладной тишине, я зашла глубоко в чащу по дороге, которая существовала здесь до меня и будет существовать после, поскольку она неотъемлемая часть Леса. Звук сперва заявил о себе достаточно робко — если бы в этом мире существовал ветер, я бы подумала, что его лёгкие пальцы прихватили десяток-другой палых побуревших листьев и подбросили их забавы ради. Но, прислушавшись, я уловила странную цикличность: шорох длился некоторое время, после смолкал, словно источник шума задумывался ненадолго, после чего возобновлялся с новой силой. Чуть позже я услышала треск тонких веточек. Стало очевидно, что шум производит какое-то существо. Звук нарастал, двигаясь, без сомнений, в мою сторону. Пожалуй, сначала я испугалась, когда поняла это — но перспективы моей длительной изоляции выглядели куда более пугающими, верно? Я остановилась, давая возможность существу отыскать меня — поскольку другой причины здесь находиться у него не было.

Он вышел на меня очень скоро. Просто выбежал на дорогу из сосняка метрах в двадцати впереди. Я не поверила своим глазам в первое мгновение, но тело моё уже опережало рассудок, и я поняла, что бегу к нему, моему белоснежному лохматому псу, моему комондору. Нет… Неверно. Нашему псу. Тому самому, о котором мы долго мечтали, и которого купили в тот же год, когда достроили дом. Я обхватила его умную лобастую голову, трепала уши и целовала мокрый велюровый нос, и даже, кажется, плакала. А он смешно поскуливал, как делал тогда, во времена своего бесшабашного лохматого детства, когда бывал повинен в мелких щенячьих преступлениях, и облизывал мне руки, и тыкался носом в ладонь.

Чуть позже, когда эмоции немного схлынули, и ко мне вернулась способность рассуждать здраво, я попыталась понять, как он смог отыскать меня, как прошёл сюда, в этот изолированный мир. Разумеется, ответа я не нашла, а Лаки не мог мне подсказать. Он смотрел на меня глазами, полными безоговорочной преданности и любви и улыбался так, как это умеют делать только собаки. Я гладила его с нескрываемым удовольствием, перебирая длинные дреды заплетшейся шерсти — пальцы вспоминали это полное внутреннего тепла ощущение контакта и обоюдного доверия. Он был в прекрасной форме, как тогда, в пору своего расцвета — за десять лет до того, как ушёл от нас за черту престарелым собачьим патриархом.

Я пропустила тот момент, когда из-под дреда выпал цветок оттенка цикламена. Бугенвиллия! Свежесорванная, лишь слегка примятая на лепестках. Мы посадили такой же куст возле дома, когда благоустраивали участок после стройки. Дрожащими пальцами я подняла цветок и зажала в ладони, точно опасаясь, что он исчезнет или испортится, как испортились принесённые в дом листья. Лаки протяжно вздохнул и лизнул мне руку, после чего выражение его глаз стало строгим и собранным. Он поднялся, я невольно потянулась вслед за ним. Пёс встал на задние лапы вровень со мной и посмотрел прямо в глаза — долгим внимательным взглядом, словно хотел передать мне что-то очень важное. Я чувствовала, как сильны его лапы, и гладила их, гладила уши и чуткий нос, и голову, и шею. Я уже поняла, что ему пора уходить. Лаки положил голову на моё плечо в прощальной ласке и, невольно оттолкнув меня, встал на четыре лапы, после чего, ни разу не оглянувшись, растворился в лесной чаще.

Именно тогда я осталась ночевать в Лесу. Отчасти из страха утратить цветок, но больше потому, что враз осознала, насколько будет тосклив покой, даруемый домом, после встречи с Лаки.

Конечно, я вернулась в дом, когда ночь нехотя выпустила мир из своих терпких объятий. Но вернулась изменившейся — если и не получившей ответов, то уже готовой задавать вопросы.




Уже Другая


30/11/11