Было бы глупо тешить себя иллюзией, что я жива — в традиционном для прежнего бытия значении этого слова. Раз уж я здесь, всего вероятнее, что тело моё претерпело определённые изменения и пришло в негодность. Признаться, не помню подробностей этого, безусловно, важного события — в мире тумана тебя полнит только то, что действительно было значимым. То, что удалось сохранить в себе после встречи с Хароном. Я рада, что не ошиблась… Всю жизнь там я по-настоящему дорожила только впечатлениями и эмоциями — тем, что неизбежно возникает из процесса познания мира и других людей. Во мне очень много солнца из детства моих детей и собственных детских воспоминаний. И ещё я хорошо помню солярные апельсинные лучики, пересылаемые тобой в дни низкого ноябрьского неба — каждый в тоненькой стеклянной трубочке, чтоб не выветривались, и когда открываешь пробочку, звук такой тихий, колокольчиковый… Я надеюсь продержаться на этом хотя бы четверть вечности. Ты улыбаешься? Да, это забавно звучит — четверть вечности, но я начинаю тосковать по честно спешащим секундам. Когда время измеряется, с ним как-то проще договориться, правда?

Харон…

Я осознала себя стоящей на берегу. Было тускло и сыро, как в давно обещанный долгожданный четверг. Туман сочился промозглой моросью, и, по уму, в такую погоду всего разумнее было бы валяться под толстым пледом в компании с проверенной многочисленными перечитками книгой. Но выбора у меня, похоже, не было, поэтому я продолжила тосковать на прежнем месте, не рискуя спускаться по раскисшему глинистому берегу ближе к реке. Старательно оглядевшись по сторонам, я пришла к выводу, что зацепиться взгляду здесь категорически не за что — пейзаж мог подавлять разве что своей скудостью: седая неспешная река, грязно-серая глина под ногами и хаотично растущие вдоль берега чахлые ивы с запутавшимися в их ветвях клочьями тумана.

Возможно, именно из-за этого унижающего взгляд окоёма я так обрадовалась, когда ватную тишину разорвал периодически повторяющийся скрип. Звук приближался, я внутренне подобралась. Из молочного киселя медленно вынырнул нос лодки, а через секунду она показалась целиком. Человек в тёмном плаще с капюшоном, наброшенным на голову и полностью скрывающим лицо, подплыл к самому берегу, опустил вёсла и протянул ко мне левую руку с раскрытой ладонью. Повинуясь его жесту, я сошла вниз навстречу неизбежному.
У меня не оказалось не только пресловутых двух оболов, но даже карманов, из которых их можно было бы извлечь, поэтому я решила сохранить хорошую мину при плохой игре и вложила в его ладонь свои пальцы. Вопреки ожиданиям, ладонь была тёплой и сухой, а узловатые натруженные пальцы — сильными. Он на мгновение замер, но после крепко сжал руку, плотнее захватывая мою ладонь. Я по-прежнему не видела лица, голова его оставалась полуопущенной. Мне не оставалось ничего другого, кроме как легко шагнуть в лодку и сесть напротив него. Путешествие началось.

Мы плыли поперёк реки в густом тумане. Вёсла поскрипывали в уключинах, тяжёлая тёмная вода неохотно открывалась навстречу набрякшему дереву лопастей. Я не пыталась заговорить, безусловно признавая за ним право первого слова.

И оно прозвучало, и было оно: «Харон…»

Если бы камень мог говорить, это сыпучее «Хха-а-а…» было бы его по праву, а раскатистое «…р-р…», полагаю, выпало из лексикона бурлящей от негодования закипающей воды. «…ооон» прозвучало порывисто, как выдох ветра в неплотно закрытую форточку. После снова снизошла тишина.

Называть своё имя было бы глупо — я попросту не знала, продолжают ли здесь действовать привычные для того мира значения. Поэтому молчала, не рискуя задать вопрос, который меня действительно волновал. Впрочем, после минутного размышления я решила, что конечную цель путешествия вскоре увижу и так.

Внезапно лодка остановилась, миновав большую часть пути. Харон поднял руку, намереваясь откинуть капюшон. Я зажмурилась, боясь увидеть то, что страшно даже вообразить.
— Плати… — голос, казалось, звучал со всех сторон.

Я осмелилась посмотреть на него. Глаза его, того редчайшего кобальтового оттенка, каким бывает июльское небо перед самой грозой, смотрели взыскательно. Черты лица не поддавались определению, они словно не имели формы и текли, постоянно изменяясь. Мой вопрос ухнул в тишину стремительно, как кирпич с балкона высотки на крышу новой иномарки ненавистного соседа:
— Чем? Чем платить?
После недолгой паузы он пророкотал:
— Самым дорогим, что у тебя осталось… Воспоминаниями.

Я честно заплатила за проезд. Сейчас уже не помню, что именно он выбрал в качестве оплаты — осталось только щемящее чувство ничем невосполнимой утраты. Что ни говори, а отдавать часть себя всегда нелегко… Особенно лучшую часть себя.

Вероятно, мои воспоминания пришлись ему по вкусу, поскольку, когда лодка причалила к берегу, Харон достал из кармана поношенного плаща мятый, некогда белый конверт.
— Вот… возьми. Считай, что сдача… — и неожиданно легко усмехнулся. Эти совершенно человеческие слова и в особенности улыбка поразили меня едва ли не больше всего остального.

Когда я писала тебе самое первое письмо, у меня не было никакой уверенности, что я поняла Харона правильно. Я запечатала письмо и отнесла конверт на берег — туда, где он когда-то высадил меня. Серый конверт был мало заметен в ветвях кривой ивы, поэтому я привязала рядом оранжевую нитку, выдернутую из бахромы моего шарфика. Письмо исчезло к вечеру.
Вернувшись домой, я обнаружила ещё один пустой конверт в книге. Так и начались мои эпистолы. С этого момента мои письма исправно уходят в никуда, но всё же надеюсь, что к тебе. Скажи, забавно?

Сегодняшнее письмо я подпишу так, как делала когда-то давно, в прежней, почти забытой жизни:

Целую, и пиши.


25/11/11

Уже Другая