Веришь, тут хорошо, несмотря на безвременье.
Конечно, здесь много серого, но это не гнетёт, поскольку знаешь, что серый — всего лишь переход от чёрного к белому. И когда бредёшь сквозь сумеречный туман, который с утра особенно прилипчив к ногам, нисколько не огорчаешься монохромностью пространства (справедливости ради следует заметить, что время от времени мне встречались тут рыжие и бордовые ладошки кленовых листьев — они дрейфовали по лужам и казались практически безмятежными... не знаю, каким ветром их принесло — здесь поблизости нет клёнов) Я радовалась им совершенно по-детски — ты же помнишь, как я люблю зацелованные солнцем осенние листья. Но, в целом, я быстро приняла млечную завершённость нового мира. Конечно, она слишком близка к вечному покою. Но этот мир и не притворяется ничем иным. Так было до меня и так будет, когда я уйду. Здесь излишни мысли о том, кем ты могла быть и кем стала, и можно напрочь забыть о давящем знаке инакости, который раньше или позже неизбежно выталкивает тебя со всех привычных орбит. Много думаю об этом в последнее время. О двойственности своей извечной, об обманчивой внешней улыбчивости и глубокой внутренней закрытости. Зачем? Пряталась? ... или берегла чужой покой? Не знаю... Пока не знаю. Впрочем, кому я рассказываю — ты один из немногих, кто не побоялся узнать меня без масок.

... Однако, даже в безвременье дорога неизбежно приводит к цели.

Итак, дом.
Два его этажа вмещают четыре комфортные спальни (я не сплю ни в одной из них, они так и скучают закрытыми), уютную кухню, которая нисколько не тесна мне, несмотря на небольшой её метраж и некоторую угловатость, и гостиную, в которой , собственно, и пропадаю всё время, если не гуляю вдоль реки. Вечерами я разжигаю камин, устраиваюсь с подушками на толстоворсовом, местами вытёртом ковре (отчего-то мне хочется называть его абиссинским, есть такие кошки, но бывают ли такие ковры, ты не в курсе?) и с ленцой перелистываю книгу. У млечного мира есть изумительная особенность — в него попадёт только тот, кого я действительно хочу видеть. Поскольку сейчас я пока не готова видеть в нём даже тебя, мир пуст (не считая Харона, но об этом как-нибудь в другой раз). Дом никогда не запирается — он ненавидит замки, как символ ограничения свободы вещи. У него сложный характер, как у любого старика, но отменное здоровье, и я уверена, что он проживёт ещё очень долго. Надеюсь, всю мою вечность. Я не знаю, кто жил в нём до меня — дом надёжно хранит тайны и ничем не выдаёт предыдущих постояльцев. Я не нашла ни разношенных тапочек в прихожей, скучающих по уставшим за день ступням, ни выглядывающего из-под кресла хвостика утерянного когда-то пояска от текучего шёлкового халатика. Нет даже добрых старых, испытанных временем и кипятком чашек, внутри которых живёт извечная тоска по хорошо заваренному чаю. Все вещи для моей жизни рождены совсем недавно и знают только мои прикосновения. Дом чист, ненавязчиво пахнет чем-то свежим и салатовым. Но я умею наблюдать: едва уловимый след сложного составного запаха специй на кухне, ещё не вынесенный наружу прохладными пальцами сквозняков, тщательно заполированный ожог от кофейной чашки на столе, книга с заломом уголка вместо закладки (каюсь, я тоже делаю так) — всё это даёт мне надежду на то, что туманный мир не финален. Нет-нет, я не жалуюсь, здесь мне более чем комфортно. Но ты ведь знаешь — я не могу не желать нового.

После обеда я подолгу сижу на веранде, наблюдая облака. Не могу сказать, что они отличаются разнообразием форм и цвета. Здешнее небо достаточно традиционно для вечного предзимья — низкие кучевые облака, и ни малейшего намёка на просвет. Но меня нисколько не угнетает отсутствие солнца. Я научилась принимать покой без тяготы — наверное, потому что перестала спешить. В лучшие времена веранду увивал декоративный виноград — если помнишь, листья его полыхают в начале октября изумительным багровым пламенем. Я пока что не забыла, насколько это роскошно... Также здесь живёт старая качалка. С возрастом она стала мнительной и подолгу замыкается в себе, сухо проскрипывая по ночам свои обиды. Ещё она видит человека насквозь — такова её сквозная природа, и, думаю, кого попало качать не станет. На её ротанговых узловатых коленях дремлет потёртый плед с кисточками — подозреваю, что когда-то, во времена июля, он был изумрудным и громким, но нынче тих, как всё пожилые вещи, живущие неприкаянно.

С началом густых чернильных сумерек я ухожу в дом. Там горят свечи, саламандры в камине шепчутся, перебрасываясь искрами, и мой покой приобретает привкус глинтвейна. Я подолгу лежу без сна, глядя на дремотное пламя. Читаю, но больше думаю и вспоминаю — до тех пор, пока мир не начинает расплываться опаловыми разводами. В эти краткие моменты я осознаю, как мне не хватает лета, отмытых до блеска звёзд и тебя. Истина наиболее выпукла в момент засыпания, когда ты принадлежишь только себе, правда?


23/11/11

Уже Другая