Сегодня вёдро, небо лазурится, и сытые барашки облаков бредут неспешно к западной границе. Мир, вырвавшись из тягостной темницы, не верит в приближение снегов. И хочется удрать от обязательств, от времени рабочего — туда: в дни колких луж — смеющихся сиятельств, где впору жизнь и смерть необжита.
Девчонка? Верно... Любишь и за это — но то, что так пикантно в тридцать шесть, лет через десять невозможно есть. Хотя... Ты прав, и я полна секретов — особенно когда полуодета, и свет ещё неискренней, чем лесть.
Зачем пишу? Вот, веришь ли, не знаю... Унять бы подтекающий фонтан, да только тишина мне как чужая — хотя и обнимает временами, но душит, как сработавший капкан. Я рвусь и рву — стихи, бумаги, маски. Нет, маски всё ж срываю... Суть не в том — слова, не подлежащие огласке, всё чаще подавляются с трудом.
Ты есть. Ты рядом. Наготове сбыться — как только я дозрею, дикий плод (в абзаце этом — мысленный разброд и муки буридановой ослицы).
А жизнь не спит, идёт себе вперёд, солярным соком в срезе день сочится, но семена минут ночная птица без устали размеренно клюёт.
Так хочется удрать — от всех и сразу, по льдистым лужам, вдоль реки времён, туда, где дом, распахнутый террасой в промокший сад, мир яви бдит вполглаза, где внесезонно, сумрачно и золко, где время обездвижено, и только неспешен проплывающий Харон.
... Не отпускай. Держи, как держат ветер — полями шляп и фалдами пальто. И я найдусь. И нас не обесцветит мир тусклых туч и мокнущих зонтов...



Уже Другая