К семнадцати день выгибается по-кошачьи,
жмурится щёлками полуразбуженных фонарей,
катит остаток рабочего времени, словно мячик,
гонит его к порогу — скорей, скорей!

В сумку летят вселенные и отчёты,
флешка с молчальными письмами, блеск для губ.
"Молнией" резко вжикнув, припомнишь что-то,
но снова "что-то" рассеется на бегу.

Сумрачный город растоптанных остановок,
чрево железного зверя, нечуткий свет,
взгляд незнакомца тягуч и прилипчив, словно
он — шерстяная нитка, а ты — вельвет.

Отгородившись хрупкой стеной молчанья,
ты проживаешь долгие полчаса,
остро мечтая о пледе и кружке чая —
как о самой возможности помечтать.

... Там, за порогом, гуляют единороги —
мерно дыхание жизни, круглы бока.
Определённо, к ним кто-то приставлен богом,
и до эдемского змея — века, века...

В сумке вселенные полнятся светлячково,
в письмах намоленных шепчутся мотыльки.

Вжикает "молния" — и вылетает слово
в город потёртых улиц и хмурой зги.


Уже Другая