Час хмурых лиц и давки — вечер крадётся рысью,
люди спешат укрыться в чревах своих пещер.
Люди устали в осень, люди почти не мыслят,
прячут носы и души в шарфовый злой мохер.

Небо всё ближе — город кутает ловчей сетью
волглых густых туманов, гонит его к зиме.
К ночи покорно мёрзнет то, что кружилось медью,
и серебру сдаётся, инеем онемев.

Ночью опять беззвёздно, тягостно и бездонно.
Рысь на пороге спальни твой сторожит рассвет.
Взгляд её, немигающ, полнит тоской девона —
ген кистепёрой рыбы рвётся в тебе на свет.

Носишь чужую память, ты элемент цепочки,
но дозревает что-то с жаждою перемен.
И понимаешь ясно: этот прорыв отсрочить —
значит, принять навеки душный уютный плен.

Утро придёт, и в губы вновь поцелует кофе,
и до свиданья с рысью целая пропасть вех,
но...
... Бьётся в тебе предвечным бременем метаморфа
ген кистепёрой рыбы, маленький человек.



Уже Другая