Пришаркает ноябрь походкой неторопкой —
у старости свои, особые, черты —
прорехи в облаках закроет грубой штопкой
и мир отдаст во власть угрюмой темноты.

Поспеют фонари, в семнадцать двадцать восемь
прольют некрепкий свет на торопливый люд,
и кто-то на бегу меня сторожко спросит
о жёлтом коробке уловленных минут.

Да, их немного там, и коробок неполон,
но крылья им теснит трёхплоскостной каркас,
а тот, кто незнаком, в глаза глядит с укором,
хотя, похоже, сам всей жизни не упас.

Он просит доверять, да вот момент не сблизил —
пусть взгляд его болит, но холодна рука,
и мне так жаль отдать под пресс чужих коллизий
негромких светлячков и майского жука.

Они шуршат во тьме невызревшего завтра,
и я держу их мир в сведённом кулаке,
а тот, кто не сберёг, белее алебастра,
всё шепчет мне про боль на чуждом языке.

И я, раскрыв ладонь, дарю ему надежду —
мне в этот тихий миг печаль его близка.

... И прорывают плен, и зависают между
мгновенья светлячков и майского жука.




Уже Другая