Ему достаточно любить — а ей не ищется другого:
эгоцентрична, но мила, как все носители харизм.
И рядом с ней смеётся день, и прорастают васильково
в её душе иные сны, а он их воплощает в жизнь.

И он не знает, почему, но любит так проникновенно:
рисует вязь горящих слов на скрытой стороне бедра,
целует шёлковый живот и дышит нежностью коленей,
и ловит пульс её страстей в темнеющей яремной вене,
и чувствует, как вновь и вновь в нём ярко умирает раб.

Он понимает, что к чему — недаром сильный аналитик,
но нелюбовь, что в ней живёт, его нисколько не гнетёт:
жизнь — презабавная игра, и кто связующие нити
удержит в сжатом кулаке, не угадаешь наперёд.

А здесь — живот её — алтарь, и млечно лоно — значит, будет
ещё одна из тьмы ночей, в которых он и раб, и жрец.
И он ведёт её сквозь мрак — стихию, что так рвётся в люди,
наверно, видит чёткий курс для слов, записанных в столбец...


Уже Другая