когда я умру окончательно, тлену подвергнется тело.
ну тело и тело: любило достаточно смело,
и смело так много — но не о чем тут горевать.

а искра господня, которая в теле горела,
рванётся из плена, подальше от гиблого тлена —
она и при жизни искрила порой дерзновенно,
но будет изловлена — нечего шляться, как тать.

и взвешена будет, и вплоть до седьмого колена
припомнят грехи, и грешочки, и даже огрехи,
отсыпят ей праведной кары, и так — на орехи,
и ангел мой бедный, на свитке ломая печать,
вздохнёт тяжело, расписавшись тотчас в неуспехе.

прости, запорола... и, можно, я больше не буду
ничьим вечным праздником, милым и ласковым чудом
и прочим приятным — не к месту теперь поминать.

бросай меня к чёрту — незрелую куколку вуду,
я небо прорежу болидом всего на секунду,
влюблённый решит, что на счастье, угрюмый — что к худу,
но в час, когда время-кукушка проклацает "пять",
согреется он — так любивший меня почему-то...


Уже Другая