Вот бывает же так — отыщет тебя невзначай,
мимоходом в ладошку у самой земли подхватит
и посадит на палец, во взгляде тая печаль,
а момент обретения — по-болливудски закатен.

Он, конечно, полюбит тебя — как любили всех
до тебя, упасённых от боли птенцов-подранков,
и в саду, где шальные сирени и львиный зев,
в багровеющих нитях цветущего амаранта,
обустроит гнездо и научит искать зерно
в многотонных и пыльных завалах чужого смысла.

И однажды ты скажешь, опаску переборов,
что доверилась слову "любовь",
и оно бескорыстно.

Ты, наверное, даже подумаешь — этот рай,
сшитый точно по мерке, надёжнее монолита,
но он будет упорен:
— Не вздумай,
не прирастай — ты свободная птица,
и небом не позабыта.

И тебе будет больно признать его правду, но
райский сад начинает на крылья давить уютом,
а он, всё понимая, прошепчет:
— Лети...
Окно в этом мире
открыто назло всем дождям и вьюгам.

Он посадит в ладошку тебя, отнесёт туда,
где закатное солнце на гребень волны ложится,
а потом,
через вечность,
раз пять досчитав до ста,
скажет ласково: "Ну же, рождайся, птица..."

И ты сделаешь шаг в никуда, обрываясь вниз,
но раскроются крылья, и небо к тебе рванётся.

... А у птичьего бога день вечен и путь тернист,
но он помнит тебя, пока не угаснет Солнце...



Уже Другая