Ей снилось белое и летящее —
возможно, птицы, а, может, ангелы...

Но жизнь вломилась, опять некстати, —
часами с боем эпохи Врангеля,
и сон смешался,
скатался,
выцвел
и канул в жерло кофейной чашки.

... Опять мутило.
Из зазеркалья смотрело утро больной дворняжкой.

Хотелось плакать,
но спать — сильнее,
к земле давило недели бремя.
Летел к монахам рабочий график —
сломалось что-то в привычной схеме.

Тревога грызла,
почти до рвоты,
но мятный "Ментос" отвлёк немного.

Мечталось: кошкой — дремотной, тёплой —
и, если можно, в ладонях Бога.

День телефонил и рвал на части,
но спасжилетом держал "Наутилус".

Пять дней — не повод, бывало прежде...

... А всё, что можно, уже случилось:
размер вселенной — полмиллиметра,
даны задатки и тяга к жизни.

Она узнает — немного позже,
что в двадцать первой есть третий лишний*.

И я не знаю, что будет дальше...
Одно из...
Может, она решится...

Ей снится белое и летящее,
и голубь утром в окно стучится,
воркует томно нескромной горлице,
гнездо свивает под скатом крыши.

Нет-нет...
Не знаю.
Я не Сивилла — не предрекаю и не предвижу.

Пока же тайна растёт спокойно,
и кем-то свыше покой хранится
вселенной хрупкой и неоткрытой,
где дремлет ангел с душою птицы...


Уже Другая