А в тебе проснулись с утра
серебристые колокольчики,
и ты озадаченно думаешь:
«Это, наверное, к чуду»,

но он угрюмо бормочет
что-то там про стекольщика,
про линолеум новый
и про чуть не забытую ссуду.

И ты его просишь: «Тише...
Во мне непонятное что-то творится»,

а он предлагает выпить воды
и приносит стакан кипячёной,
потом не спеша доедает утро,
как будто остывшую пиццу,
в разговоре о хлебе насущном,
доставшем уже до печёнок.

И ты вынужденно киваешь
в нужных местах головой
и подставляешь покорную выю
под общий семейный воз,
и день катится по наклонной,
громыхая пустой арбой,
а вы снова решаете какой-то
вчера не решённый вопрос.

И колокольчики звякают
к вечеру глуше и глуше,
а ты бренчишь нержавейкой
кастрюль в унисон слезам,
и чувствуешь себя дурой набитой,
замученной клушей,
посылая семейное счастье
по "ласковым" адресам.

Но в какой-то момент
он внезапно касается взглядом
и говорит:
– Послушай, а у тебя на щеке ресница...

И вечер падает мягко,
оплетая вас шелкопрядом
в кокон единый,

и чудо вот-вот случится...


Уже Другая