Она говорит:
– Уходя – уходи.
Ты сжёг все мосты,
я взорвала сверхновые.
Пожалуй, мы квиты.

На длинном пути
не всё, что в дугу –
то на счастье подковою.
А долгие проводы – это смешно.
Да что там...
Тебе же претят многоточия.

Она говорит, а он смотрит в окно,
и после – ей в душу сосредоточенно.

Душа, как душа...
И не то, чтоб мелка –
скорее всего, изначально некрупная,
но хлама немного: цветок василька
(пробился один... так, причуда минутная)
и клевер-трилистник,
ромашки во ржи...

Воистину, этой вовеки не вырасти.

Нет-нет, он не любит.
Ещё дорожит.
В ней ярко живёт состояние сирости*.

Он долго будил тот ответный огонь,
который для звёзд наилучшее топливо.
И звёзды горели и грели ладонь,
когда натирал их ночами заботливо.

Но как-то случайно, нелепо и вдруг
закончилось в ней состояние нужное –
сгорела, конечно.

Вновь замкнутый круг
и тягостный поиск душою застуженных.

И всё же...
И всё же...
Она непроста.

Он смотрит ей в душу, но видится малое –
ромашки и клевер...
А дальше – черта:
уже приговор, и его не обжаловать.

Она говорит:
– Уходя – уходи!

Сжигая мосты, догорают сверхновые.

В ладошке её, в крепко сжатой горсти
Вселенная спит полукруглой подковою.

*сирость - иначе одинокость



Уже Другая