Они думают, что всесильны, им все ясней – говорят, хотим постичь, оставаться с ней, прорастать в нее бутонами по весне – через снег. Говорят, она такая – держи и будь, превращай ее в наложницу и рабу, засыпай, своим виском укрывая грудь – не забудь. Говорят, она проснется, заварит чай, поцелует тихо в родинку у плеча, говорят, к ней ходят ангелы по ночам – не встречал. Знаешь, люди вечно всякое говорят – у нее в глазах неведомые моря, а руками освящается все подряд – даже яд. Только я тебе - не слушай – не говорю, я смотрел, как вечер входит в нее, угрюм, словно пьяный матрос, шатаясь, сползает в трюм, к фонарю. И сидит в коптящей, душащей полутьме, и бросает на потертые доски медь, и ребро монеты врет: ни тебе, ни мне – не суметь. Ты не верь, не слушай, встретишься - проходи, я смотрел, как режут душу в ее груди: пара вечных демонов хмурится позади и один печальный, светлый в глаза глядит – подожди. Подожди, пока минуют ее пути, у нее такое солнце внутри блестит, что тебе его не выдержать, не вместить – отпусти. Отправляйся – с миром, по миру, налегке, не держи ее слова у себя в руке, видишь: вены проступают на кулаке – по строке. Так она в тебя заходит, тебя берет, как корабль, укрывает периной вод, ты на дне, и так проходит за годом год – и пройдет. И захочешь выплыть – медленно, сам не свой, в трюме тени, словно волны над головой, и она тебя качает: я здесь, с тобой, милый мой. И ты веришь всем напевам, что говорят, прижимаешься к ней – и щеки твои горят, пьешь из рук ее, не ведая, все подряд – даже яд. А однажды ты очнешься на берегу, и песок в горсти – пристанищем кулаку, и не будет больше ни слова в твою строку – не могу. Не могу – она оставит простое «всё», приговор, который тихо произнесен, ты умрешь в песках, расплавлен и занесен… Ты спасен.

А, вообще, ты знаешь, странная вещь - молва. Я смотрю Ей в глаза и вижу: Она права. И Ее прибой обжигает – едва-едва. Как слова.


Кот Басё




Все мужчины равны/одинаковы/таковы. Можно звать их на "ты", на "эй, ты!", иногда на "вы". Можно кошкой ластиться к ногам и волчицей выть. Можно вывязать цепью изнаночных/лицевых бесподобное сверхромантическое панно, чтобы все, как положено/принято, как в кино: полнолуние, розы, изысканное вино, мятый шелк простыней. Но по сути - всегда одно. Да, самцы полагают, что Боги, и каждый свят. Впрочем есть идеальные, детка, покуда спят... или пьют. Вот чуть-чуть подождешь - протрезвеет взгляд - и, конечно, потянет на новый не взлет, так взбляд. Все настолько смешно, предсказуемо и легко, что когда, наконец, переходится рубикон, их контрольный в десятку становится молоком, но они умудряются души кидать на кон. А она появляется вовремя - ровно к трем, отраженье из зеркала узкой ладонью трет. Выбирает героя, историю, образ, трон, улыбается - то незатейливо, то хитро. Говорят, что горька и опасна, но ты не верь. Посмотри, как отточены сказки на тетиве, как безумие ходит сквозь стены, минуя дверь. Это лучшая женщина. Да не одна, а две. Там, где две - там появится три. Там, где три - там пять. Там, где пять - легион. Он не может ни есть, ни спать, ей отмеченный рыцарь, которому время б вспять, но бедняга забыл, как себя и подмогу звать. Королева заходит с востока, берет грааль, опускает туда слабосвязанные слова, ворожит потому что так надо. Она права. Принц мечай улыбается - в этом его провал. Королева дает ему вольную: на, испей. Он торопится, жадно глотает, течет апрель по губам, как березовый сок, что всю зиму спел. Новорожденный мальчик, зачем ты так явно смел? Королева его отпускает - в одну строку: "Вот и все, мой хороший. Ну, что я еще могу?" После смерти дает ему жизнь, вытирает с губ ожидание чуда, как рыбе на берегу.

Sterva