Тихо-тихо-тихо, лежи-лежи, а я сейчас тебя вот так, да, во-от, во-от, да, вот молодец, умничка, послушался меня, наконец, ты меня слушайся, я же тебе самому хорошо делаю, ну что ты будешь в таком виде лежать-то, ты ж у нас симпатичный мужчина-то, а?

Дааа, ты у нас симпатичный мужчина.

Ты у нас еще хоть куда!

А теперь ножку. Давай, давай, не притворяйся, сюда ее, вот сюда, так, а теперь сам, да, ну вот видишь, можешь же, можешь, когда захочешь, а то все притворялся, ругался, ругаться не надо, на бабу Машу нельзя ругаться, она же понимает, что ты хочешь сказать, просто стараться надо, и все получится, дай-ка я тебя поверну, а голову вот сюда, вот теперь хорошо, подушечку еще сюда, так, вот теперь у нас не кровать, а Божья благодать.

Мне вообще кажется, что ты сам не хочешь вставать. Капризный ты у нас дед Андрей потому что. Решил, что не будешь – вот и не встаешь. А чего, спрашивается, не встаешь? – сейчас вот пошел бы, да и телевизор посмотрел, например. Там вон, слышишь, хоккей начинается. Смотришь хоккей? Мой всегда смотрел. Уж даже я-то, старая дура, равнодушная ко всему этому, а и то иногда на него отвлекаюсь – особенно когда Мальцев играет. Знаешь Мальцева? Динамовский он. Так вертит, так финтит, как только успевает, гляжу и не понимаю. А ты тут лежишь, гордый такой. Ну ты лежи, лежи, это я так, не хотела тебя обидеть.

А ты мне внука иногда напоминаешь. Дочка-то, Надежда, бросила своего, хоть и уговаривала я ее, и просила – не рушь, говорила, Надежда, семью, самой-то хуже будет в итоге, - так нет, она тоже гордая такая, теперь все где-то ходит, новое счастье себе ищет, а чего искать, спрашивается? И чего тебе не хватало? Ну, пьет он, конечно, куда же без этого, да и то, по выходным только, вот и скажи спасибо. Так нет. Ну а я с внуком, куда деваться. Но мне-то с ним нравится, мы с ним и разговариваем, и кормлю я его, и спать укладываю. Подушку взбиваю, вот как тебе. Ну ты чего рассердился? Внук у меня, между прочим, не сердится, а говорит: баба Маша, ты у меня такая красивая, как белая роза. Это я, значит, белая роза. Так что я Надьке своей так и сказала – смотри, когда посадят тебя за аморалку твою бесконечную, я сына твоего буду растить как своего, он мне важнее, а ты сиди тогда и думай про свое поведение. Что? Стаканчик подвинуть? Ты мне пиши на бумажке, когда выговорить не можешь, а я прочту, хоть и зрение у меня уже, сам понимаешь, неподходящее.

Мне, честно сказать, так тебя жалко стало, все один и один тут лежишь, никто к тебе и не приходит, хоть ты такой у нас видный, симпатичный мужчина. Жена-то где? Неужели умерла? Ах ты как. Не может быть. А дети есть у тебя? Дочка? Так чего ж она не приходит к тебе, дочка-то? Она что, как Надька моя несчастная, совсем загуляла, так что отца родного забросила? Не дело это. Ну, кто его знает, какие там у вас отношения, дело это не мое, это я просто так спросила, ты меня извини.

А можно я тебя спрошу одну вещь? Ты, если хочешь, не отвечай, мне просто интересно стало почему-то. Скажи, а ты кем был в молодости? Военный? Вряд ли военный все-таки, капризный слишком. Инженер, может, какой, или снабженец? Чем ты занимался-то? Не понимаю. Написать хочешь? Давай, напиши, так оно яснее будет. Так. Романтизм. А как это понимать – романтизм? Это ты как наукой такой занимался? Вот оно что. Ясно. А белая роза – это романтизм или нет? Романтика же такая, разве нет? Или это другое? Ну ладно, ладно, все равно ты мне сейчас ничего толком не объяснишь. Хотя, небось, когда молодой был, объяснял хорошо. Девки-то явно все твои были, когда про романтизм им рассказывал, студенткам-то всяким.

Ну не расстраивайся. Это жизнь наша такая, а на меня-то что дуться? Не надо. Прости меня, дуру, если не так что сказала. Вот, правильно, ляг спокойно. Сейчас я тебя накрою. Вот, хорошо.

Покрывало-то чего держишь? Прямо разглаживаешь его, как будто оно мятое или я на него наступила. Ну ничего, ты погладь его, погладь, меня такие вещи тоже иногда успокаивают, особенно когда огорчилась я, ну или вспомню плохое что-нибудь. А тебе огорчаться нельзя. Ты как будто испуганный прям. Да ты не бойся. Никто у тебя покрывало твое не отнимет. Все тебя любят. Ты же, Андрей Константинович, самый достойный, хороший у нас человек.

И жизнь прожил хорошую.

подсмотрел у d_olshansky