Иван Шмелев "Лето Господне. Масленица"
Масленица... Я и теперь еще чувствую это слово, как чувствовал его в
детстве: яркие пятна, звоны - вызывает оно во мне; пылающие печи, синеватые
волны чада в довольном гуле набравшегося люда, ухабистую снежную дорогу, уже
замаслившуюся на солнце, с ныряющими по ней веселыми санями, с веселыми
конями в розанах, в колокольцах и бубенцах, с игривыми переборами гармоньи.
Или с детства осталось во мне чудесное, непохожее ни на что другое, в ярких
цветах и позолоте, что весело называлось - "масленица"? Она стояла на
высоком прилавке в банях. На большом круглом прянике, - на блине? - от
которого пахло медом - и клеем пахло! - с золочеными горками по краю, с
дремучим лесом, где торчали на колышках медведи, волки и зайчики, -
поднимались чудесные пышные цветы, похожие на розы, и все это блистало,
обвитое золотою канителью... Чудесную эту "масленицу" устраивал старичок в
Зарядье, какой-то Иван Егорыч. Умер неведомый Егорыч - и "масленицы"
исчезли. Но живы они во мне. Теперь потускнели праздники, и люди как будто
охладели. А тогда... все и все были со мною связаны, и я был со всеми
связан, от нищего старичка на кухне, зашедшего на "убогий блин", до
незнакомой тройки, умчавшейся в темноту со звоном. И Бог на небе, за
звездами, с лаской глядел на всех: масленица, гуляйте! В этом широком слове
и теперь еще для меня жива яркая радость, перед грустью... - перед постом?
Оттепели все чаще, снег маслится. С солнечной стороны висят стеклянною
бахромою сосульки, плавятся-звякают о льдышки. Прыгаешь на одном коньке, и
чувствуется, как мягко режет, словно по толстой коже. Прощай, зима! Это и по
галкам видно, как они кружат "свадьбой", и цокающий их гомон куда-то манит.
Болтаешь коньком на лавочке и долго следишь за черной их кашей в небе.
Куда-то скрылись. И вот проступают звезды. Ветерок сыроватый, мягкий, пахнет
печеным хлебом, вкусным дымком березовым, блинами. Капает в темноте, -
масленица идет. Давно на окне в столовой поставлен огромный ящик: посадили
лучок, "к блинам"; зеленые его перышки - большие, приятно гладить. Мальчишка
от мучника кому-то провез муку. Нам уже привезли: мешок голубой круп чатки и
четыре мешка "людской". Привезли и сухих дров, березовых. "Еловые стрекают,
- сказал мне ездок Михаила, - "галочка" не припек. Уж и поедим мы с тобой
блинков!"
Масленица в развале. Такое солнце, что разогрело лужи. Сараи блестят
сосульками. Идут парни с веселыми связками шаров, гудят шарманки. Фабричные,
внавалку, катаются на извозчиках с гармоньей. Мальчишки "в блина играют":
руки назад, блин в зубы, пытаются друг у друга зубами вырвать - не выронить,
весело бьются мордами.
Просторная мастерская, откуда вынесены станки и ведерки с краской,
блестит столами: столы поструганы, для блинов. Плотники, пильщики, водоливы,
кровелыцики, маляры, десятники, ездоки - в рубахах распояской, с
намасленными головами, едят блины. Широкая печь пылает. Две стряпухи не
поспевают печь. На сковородках, с тарелку, "черные" блины пекутся и
гречневые, румяные, кладутся в стопки, и ловкий десятник Прошин, с серьгой в
ухе, шлепает их об стол, словно дает по плеши. Слышится сочно - ляпп! Всем
по череду: ляп... ляп... ляпп!.. Пар идет от блинов винтами. Я смотрю от
двери, как складывают их в четверку, макают в горячее масло в мисках и
чавкают. Пар валит изо ртов, с голов. Дымится от красных чашек со щами с
головизной, от баб-стряпух, со сбившимися алыми платками, от их распаленных
лиц, от масленых красных рук, по которым, сияя, бегают желтые язычки от
печки. Синеет чадом под потолком. Стоит благодатный гул: довольны.
- Бабочки, подпекай... с припечком - со снеточном!.. Кадушки с опарой
дышат, льется-шипит по сковородкам, вспухает пузырями. Пахнет опарным духом,
горелым маслом, ситцами от рубах, жилым. Все чаще роздыхи, передышки,
вздохи. Кое-кто пошабашил, селедочную головку гложет. Из медного куба -
паром, до потолка.
- Ну, как, робятки?.. - кричит заглянувший Василь-Василич, - всего
уели? - заглядывает в квашни. - Подпекай-подпекай, Матреш... не жалей
подмазки, дадим замазки!..
Гудят, веселые.
Масленица кончается: сегодня последний день, "прощеное воскресенье".
Снег на дворе размаслился. Приносят "масленицу" из бань - в подарок. Такая
радость! На большом круглом прянике стоят ледяные горы из золотой бумаги и
бумажные вырезные елочки; в елках, стойком на колышках, - вылепленные из
теста и выкрашенные сажей, медведики и волки, а над горами и елками - пышные
розы на лучинках, синие, желтые, пунцовые... - верх цветов. И над всей этой
"масленицей" подрагивают в блеске тонкие золотые паутинки канители. Банщики
носят "масленицу" по всем "гостям", которых они мыли, и потом уж приносят к
нам. Им подносят винца и угощают блинами в кухне.
И другие блины сегодня, называют - "убогие". Приходят нищие - старички,
старушки. Кто им спечет блинков! Им дают по большому масленому блину - "на
помин души". Они прячут блины за пазуху и идут по другим домам.
Я любуюсь-любуюсь "масленицей", боюсь дотронуться, - так хороша она.
Вся - живая! И елки, и медведики. и горы... и золотая над всем игра. Смотрю
и думаю: масленица живая... и цветы, и пряник - живое все. Чудится что-то в
этом, но - что? Не могу сказать.
Уже много спустя, вспоминая чудесную "масленицу", я с удивленьем думал
о неизвестном Егорыче. Умер Егорыч - и "масленицы" исчезли; нигде их потом
не видел. Почему он такое делал? Никто мне не мог сказать. Что-то мелькало
мне?.. Пряник... - да не земля ли это, с лесами и горами, со зверями? А
чудесные пышные цветы - радость весны идущей? А дрожащая золотая паутинка -
солнечные лучи, весенние?.. Умер неведомый Егорыч - и "масленицы", живые,
кончились. Никто без него не сделает.
Звонит к вечерням. Заходит Горкин - "масленицу" смотреть. Хвалит
Егорыча:
- Хороший старичок, бедный совсем, поделочками кормится. То мельнички
из бумажек вертит, а как к масленой подошло - "масленицы" свои готовит, в
бани, на всю Москву. Три рубля ему за каждую платят... сам выдумал такое, и
всем приятность. А сказки какие сказывает, песенки какие знает!.. Ходили к
нему из бань за "масленицами", а он, говорят, уж и не встает, заслабел... и
в холоду лежит. Может, эта последняя, помрет скоро. Ну, я к вечерне пошел,
завтра "стояния" начнутся. Ну, давай друг у дружки прощенья просить, нонче
прощеный день.
Он кланяется мне в ноги и говорит - "прости меня, милок, Христа ради".
Я знаю, что надо делать, хоть и стыдно очень: падаю ему в ноги, говорю -
"Бог простит, прости и меня, грешного", и мы стукаемся головами и смеемся.
- Заговены нонче, а завтра строгие дни начнутся, Великий Пост. Ты уж
"масленицу"-то похерь до ночи, завтра-то глядеть грех. Погляди-полюбуйся - и
разбирай... пряничка поешь, заговеться кому отдай.
Приходит вечер. Я вытаскиваю из пряника медведиков и волков...
разламываю золотые горы, не застряло ли пятачка, выдергиваю все елочки,
снимаю розы, срываю золотые нитки. Остается пустынный пряник. Он
необыкновенно вкусный. Стоял он неделю в банях, у "сборки", где собирают
выручку, сыпали в "горки" денежки - на масленицу на чай, таскали его по
городу... Но он необыкновенно вкусный: должно быть, с медом.
Поздний вечер. Заговелись перед Постом. Завтра будет печальный звон.
Завтра - "Господи и Владыко живота моего..." - будет. Сегодня "прощеный
день", и будем просить прощенья: сперва у родных, потом у прислуг, у
дворника, у всех. Вассу кривую встретишь, которая живет в "темненькой", и у
той надо просить прощенья. Идти к Гришке, и поклониться в ноги? Недавно я
расколол лопату, и он сердился. А вдруг он возьмет и скажет - "не прощаю!"?
Падаем друг дружке в ноги. Немножко смешно и стыдно, но после делается
легко, будто грехи очистились.
Помолившись Богу, я подлезаю под ситцевую занавеску у окошка и открываю
форточку. Слушаю, как тихо. Черная ночь, глухая. Потягивает сыро ветром.
Слышно. как капает, булькает скучно-скучно. Бубенцы, как будто?..
Прорывается где-то вскрик, неясно. И опять тишина, глухая. Вот она, тишина
Поста. Печальные дни его наступают в молчаньи, под унылое бульканье капели.