Я пишу тебе письма обычно под утро.
С розоватых небес осыпается пудра,
а в углу этой комнаты чёрным куском
пианино молчащее с пылью на крышке,
и на нём – Коломбина, французская книжка,
сувенирная трубка с кривым мундштуком,
чепуха, заменившая взрослым игрушки,
красный ёлочный шар, золотистая стружка
и бутылка с британцем, вместившая дух
можжевельника, леса морозного, хвои,
одиночество мягкое, чувство живое
и пространство моё, потерявшее слух.
Этот город уже поднимается. Слышно
в непрогретой мансарде, как ветер на крыше
водит пальцем по карте, катает листву,
и ещё, за окном – эта бледная лодка,
тонкий месяц, дырявый, качается кротко,
еле держится месяц слепой на плаву.
С розоватых небес осыпается пепел,
первый снег, неопознанный тающий лепет,
полусонные бабочки, перья, цветы.
Только в комнате смутно я чувствую свет их,
эту тяжесть и хрупкость изломанных веток,
эту близость прекрасной пустой высоты.
Я пишу тебе письма из маленьких комнат,
где предметы на ощупь тепло твоё помнят,
где всегда просыпаешься с лёгкой тоской,
а среди тесноватых кирпичных коробок
вырастают стога, голубые сугробы,
застывает под корочкой льда молоко.
…и ещё, эти письма не пишутся в спешке,
их встречают, как всяких людей, по одежке,
а потом открывают и ахают: ах!..
А из писем летит, то в слезах, то в испуге,
Коломбина, ломая прозрачные руки,
с белой пудрой на детских печальных губах.