Когда-то давно тоже собирала марки... У меня есть некоторые из приведенных здесь...

Ответ на комментарий Оксана_Лютова # Спасибо за проявленный интерес к моим постам. Филателией сейчас увлекается всё меньше и меньше людей. Я думаю, что те, кого когда-либо зацепила эта страсть, испытывают волнение при виде некогда знакомых марок. Но цель моих постов не столько филателия, а сюжеты марок и связанные с ними события.

(Екатерина Сажнева. Опубликовано в газете "Московский комсомолец" №25860 от 4 февраля 2012)
В 2006 году, первая из российских журналистов, я отправилась во Францию, чтобы познакомиться с праправнуком Дантеса и узнать его версию: что же все-таки произошло в Санкт-Петербурге 175 лет тому назад — зимой 1837 года, когда, как написал Владимир Одоевский, закатилось солнце нашей поэзии.
«Помилуйте, но ведь если бы Дантес не убил бы Пушкина, то Пушкин убил бы Дантеса — мой прапрадедушка сделал все, чтобы отказаться от той дуэли, но его самого Пушкин тогда загнал в угол. Пушкин жаждал стреляться, я думаю, по многим причинам не хотел жить». Проблемы с властью. Проблемы в семье. Натали Гончарова вышла за Пушкина совсем юной, чтобы только вырваться из отчего дома, от истерички матери, слабовольного отца. Ей льстило, что первый поэт России сделал ее своей Мадонной. Что в нее влюблен сам государь император. Ей было тогда всего 18 лет. С гением жить гораздо труднее, чем с простым смертным. Пушкина все время где-то носило — она одна справлялась с домашней бухгалтерией, с детьми (каждый год по ребенку), пыталась выдать замуж старших сестер, умоляла брата прислать с Полотняного завода бумаги для стихов. Мужу все время не хватало бумаги. Напишет, скомкает и бросит. Напишет, скомкает. Или разрисует так, что слов не разберешь. Семья для гения вовсе даже не на втором — на пятом, на седьмом месте. После его самого. И его творчества. Только что и праздник, когда на балу улыбнешься кому-то, разговоришься, пофлиртуешь. Бедная, застенчивая Натали, чью внутреннюю закрытость современники нередко принимали за гордость или глупость.
«Прапрадедушка полюбил Натали. Они ведь были ровесники. Она ровно на семь месяцев его моложе. У них было много общего. Те же мысли, слова, чувства. Они были словно созданы друг для друга».
«Трагедия Натали состояла в том, что она была слишком честной женщиной и так и не отдалась Дантесу... Если бы она закрутила бы с ним тайный романчик, как многие в те времена, никакой дуэли бы не случилось, а она обо всем рассказала мужу, кто за ней волочится и как», — рассуждала лишённая российских иллюзий итальянский пушкиновед Серена Витале.
...И вдруг, после очередной бутылки вина из виноградников Дантесов, я стала понимать, что ведь и на самом деле все в этой истории могло быть совсем не так. Как нам всем вместе с вами кажется вот уже 175 лет. Пушкин — гений и поэтому хороший. Дантес — убийца и посему плохой. Мы привыкли жить иллюзиями. Наш мозг формирует картину мира, опираясь на с детства внушенные картинки, на мнение большинства. Видим лишь то, что желаем видеть. То, что другие уже увидели до нас и внушили нам. Так влюбленная женщина, говоря о своем избраннике, в упор не желает замечать его недостатки. Плохой офицер Дантес, для которого поединок на Черной речке оказался первым и последним за всю его последующую 89-летнюю жизнь. И хороший Пушкин, который погиб на 29-й своей дуэли.
А была ли она, эта тайна Чёрной речки? Доказательств того, что подмётные письма о неверности Натальи Николаевны и её романе с царём, присланные поэту (что послужило причиной первого вызова Пушкиным Дантеса), написало именно окружение француза, — нет. Барону Геккерну, приемному отцу Жоржа, нидерландскому посланнику в России, незачем было сочинять Пушкину эти гадости. Чёрная речка к тому же поставила крест на его дипломатической карьере. Причиной второго и последнего вызова теперь уже Дантесом Пушкина на дуэль было вполне конкретное обвинение Пушкина его с бароном Геккерном в педерастии. Разве Дантес должен был выслушать обвинения и ради процветания русской поэзии, которой он вовсе не знал, утереться? Знавшие русский язык современники Пушкина за гений терпели. Но Дантес «великий и могучий» просто не знал. Он был разжалован и выслан из России. Уехал навсегда с нелюбимой, навязанной ему женой — старшей сестрой Натали.
«Он женился на ней за десять дней до поединка только для того, чтобы от него отстали. У моего предка тоже была честь, понимаете?! Он тоже имел право жить и защищаться. Он убил Пушкина в честной схватке. Не из-за угла. Не исподтишка. Сам же Пушкин сделал все, чтобы последняя дуэль оказалась неизбежной. Или вы думаете, что мой прапрадед должен был встать под его пулю?»
Барон Лотер пил французское вино и все говорил, доказывал — в моем лице, видимо, всей России, что-то свое в ту ночь. О первом водопроводе и канализации в маленьком Сульце, который построил прапрадедушка Жорж. До этого горожане пользовались выгребными ямами. О том, что прапрадед был хорошим мэром и стал отличным сенатором. О том, что после смерти жены так никогда больше и не женился. Воспитывал четырех детей, в том числе и несчастную душевнобольную дочку Шарлотту.
Серия моих статей о потомках Дантеса наделала пять лет назад фурор. Большинство ругали и меня, и моего героя. Меня обвиняли в том, что я предала русскую культуру: «Как можно по-доброму написать про того, кто убил нашего Пушкина?».
Потом журналисты гонялись за бароном Лотером, чтобы взять у него интервью. Он был горд и счастлив этим, показывал газетные вырезки своей семье. А однажды, это тоже было в феврале, в следующем году после моей публикации, ему позвонили с одного телеканала и сказали, что его ждут в России. Пушкины. Они хотят примириться и пожать ему руку. И он поехал. Не сказал никому и поехал. Доверчивый. Его привели к какому-то дому, где шло торжественное собрание потомков поэта. Была очередная годовщина дуэли. Прислуга распахнула перед ним тяжелую дверь. Мела пурга. Он назвал свою фамилию. «Пушкины Дантесов не принимают!» — дверь захлопнулась перед ним, как выстрел.
Я ничего не знала об этом сюжете. Пока на мое имя от него не пришло его прощальное письмо. «I am really angry» ничего больше последний Дантес не хотел слышать ни обо мне, ни о Пушкине, ни о России.