Это цитата сообщения Звон_Рун Оригинальное сообщение

Тимофей Алексеев "Дети заката" (продолжение)

О жизни
О Любви

О детях

О трудностях
О старых людях
О тенях





О жизни

Что нам делать и как – я ищу сейчас ответы на все эти вопросы. Я не думала, что мир ваш так жесток и так отличается от нашего времени. Нам надо собрать наших людей, нужно искать выход, Дмитрий. Иначе все, кто пришёл в ваше время, погибнут, не смогут выжить. Вы совершенно другие. Вы потеряли то, что дала вам природа, например, способность находиться здесь и теперь, когда вам это надо, а значит, стали уязвимыми для сил зла и, сами не понимая, подражаете этим силам, тем самым укрепляете могущество их. И у наших людей это есть, потому что не могут быть все идеальными. Вот они первыми и погибнут. Их просто сломает ваше время, превратив в ничтожество, в рабов. Хотя все они в нашем времени не признавали ни рабства, ни какого-либо ущемления их воли.

– Много чего есть на свете, чего даже ты со своими знаниями не можешь предположить. Вы всё забыли за тысячу лет. Нет, вы не поглупели – вы разучились понимать мир, который вас окружает. У вас осталась память от рождения только искать материнскую грудь, и то это в первый свой час рождения. А потом вас уже начинают приучать к другому образу жизни, к бутылочке молока, к резиновой пустышке, чтобы вы сопели и не плакали, в то время как вам нужна грудь матери с молоком, с которого вы начали бы познавать мир, мир человека! Ведь вместе с материнским молоком вы познаёте нежность, добро, любовь и сострадание. А это главная, коренная основа человека. Потому как молоко матери даёт силы взрасти не только вашему телу, но и вашей душе, стать ей более чувствительной и тонкой. И чувствовать не только свою беду и радость, но и боль окружающих. Но вам вместо молока матери кладут бутылку с коровьим молоком. И вы начинаете познавать мир скота – вот откуда в вас жестокость и вседозволенность размножения. И от этого же неприятие небесных сил, дающих вам знания, которыми обладают многие наши люди. А все искусственные заменители молока убивают в вас волю с раннего детства, с колыбели. И потом, уже взрослыми, вы тоже едите пищу рабов. Вы этого не замечаете, такой у вас уклад жизни, и вы считаете его нормальным. И от этого уже никуда не деться. Всё уже потеряно…

Одно могу сказать тебе, отец: этот мир не для нас, мы уже не сможем здесь прижиться. Надо уводить наш народ обратно, к себе, в своё время. Я была не права, когда сказала идти на восход. Я не знала, что люди здесь давно идут на закат. Они разучились смотреть на восход, они его не видят. Потому что после заката они продолжают жить и веселиться, сливаясь с тьмой. И сон тьмы их пеленает перед зарёй, и они видят солнце только в зените… Каждый человек должен жить в своём времени, в котором он родился.


А ты не стыдись своих мыслей. Ты же мужчина и всегда думал и думаешь о продолжении своего рода при встречах с женщинами. В этом нет ничего плохого. Ты просто не можешь не думать об этом, потому что, чем наделён от рождения и что заложено в нас небом, – этого не изменить, у вас это называется инстинктом. Думаешь, у меня или у других женщин нет мыслей, подобных твоим? Они были и всегда будут. У всего живого на земле под солнцем эти инстинкты самые сильные. И если бы они были второстепенными, давно бы уже не было жизни на земле. Ты не бойся, я теперь не сон и не исчезну. Это я раньше приходила к тебе в снах, для того чтобы ты помнил меня, чтобы моё появление не было тебе новостью. Ваш мир так далёк от естественного. Тому, что вас окружает, вы придаёте совершенно другое значение, потому как вы не слышите голоса того, что вокруг вас. Вы разучились слышать, разучились понимать и совсем не умеете выстраивать свою судьбу. Вы ушли на закат.
– Так как же нам тогда жить, Ведея, если мы ничего не можем и ничего не умеем? Но наши ракеты летают на Луну, и у нас сейчас век компьютеров. Как ты это объяснишь?
– Многое из того, что вы умеете и можете, упрощает вашу жизнь, делает её лёгкой и порою беззаботной. Оттого, наверное, в вашем мире скопилось много зла, вольного или невольного. И это от убеждения, что всё вам позволено. Вы считаете, что вы само совершенство. Но у вас наплодилось столько князей, сколько на Руси отродясь не было. У вас деньги правят, а не общество. Вы перестали прислушиваться к голосу вселенной и разума – и это уничтожает вас и может совсем уничтожить. Я многое поняла, пока находилась в вашем времени. Срок небольшой вам отмерен. Земля и море клокочут от человеческого вмешательства. А небо вскоре покроется дырами, потому как его вы не слышите… Вас отринет природа, взбунтуется. Или сами себя уничтожите, отдавая в полон земли русские, за которые гибли пращуры. Не перебивай меня своими мыслями, когда небо даёт мне знания!

Но вот скоро и зима опять ляжет, холодная, ветреная. Какая будет эта зима для него? Опять ли пройдёт в вопросах к самому себе и в переживаниях? Нужно накопить тепло в душе до первых холодов, тогда стужа нипочём. А без душевного тепла не вытянешь зиму, замёрзнешь: здесь ли дома – разницы никакой нет. Человек без внутреннего огня не жилец. Как только перестанет жечь тебя изнутри огонь – потухнут глаза, станут мёртвыми. А снова разжечь тот огонь трудно, бывает и невозможно. Много людей знал он, у которых погас этот огонь, и, чтобы как-то жить, они заливали в себя водку. Только ведь она не греет – она даёт только видимость тепла. А потом глядишь – замёрз где-нибудь бедолага, не дошёл до дома.

Развёл костерок, руки протянул к огню. Огонь ласковый греет, не обжигает. Ершистый дымок от затлевшего багульника запах смолья перебивает. Душа покойная, хорошо ей и ничего не надо – вот так вот посидеть, чайку с брусничником попить, ноги уставшие на белом ягеле вытянуть и даже задремать, пригревшись от пламени костра. Почему-то раньше этого не было? Неужели переродился после этой болезни? Почему стал видеть, как хорошо и покойно в лесу? Почему слышен шепот деревьев, и шепот этот в душе словами отдаётся? Он погладил кору старого кедра, у которого сидел, и среди осени почувствовал, что дерево тёплое, живое. Он глянул в могучую крону: ветви качались как бы в знак согласия с Дмитрием. И в голову закралось:
– А ведь они меня слушают и понимают! И странно и необычно, что я тоже их понимаю. Не об этом ли слиянии с природой говорила Ведея?
Пролетавшая птица запела: «Тея-тея-тея». Облака над лесом шапками, но белые, без дождя.
– Вот он, мир того давнего времени, о котором говорил Невзор! И я теперь понимаю его. Может, и отец под старость лет это понял и ходил в лес без ружья. И никто никогда не трогал его, ни один зверь.
Да что отец! И дед Аридаков, и Гоша Таурин имели по три драные сети, а новые не хотели заводить. Говорили: «Нам и этого хватает, с голоду не пухнем». И ведь действительно хватало! Всегда в доме и рыба была, и дичь – на прокорм хватало. Вот почему они подшучивали тогда над Лешим, вот почему говорили: «Лишнего из тайги не вынесешь! Сколько она даст, столько и возьмёшь». Природа, она не мстит, но и хапуг не прощает. И действительно, во всём надо знать меру… Для чего нужна была ему вторая избушка? Богаче жить захотел… Вот одну сеть сейчас ставит и без рыбы не живёт… Странно как-то… А лес, он понимает, умереть с голоду не даст. Только его тоже понять надо. Жалко, это только с годами приходит. Раньше бы… Наверное, что-то должно в душе созреть, выстояться, тогда и лес, и небо своим откровением поделятся.


О Любви

Она улыбнулась, погладила его по волосам.
– Как ты далёк всё же от нашего времени – действительно, бездна. Во все времена была на свете любовь, такая же, как и у вас, в которую бросаешься, не думая ни о чём, теряешь голову. Люди во многом изменились, изменился мир. Изменилось добро – оно стало корыстным, изменилось зло – оно стало более изощрённым и кровавым. Без изменений осталась только любовь, настоящая, пылкая и страстная, которая… Хоть в омут головой – лишь бы быть рядом!
Ведея положила свои руки ему на плечи и, не отводя глаз от глаз Дмитрия, шептала ему ласково и нежно. Но голос вдруг окреп и стал сильным:
– Да, есть родительское благословенье. Но ещё благословляет небо, а это высший знак… Меня только сейчас оно благословило. Но это тебе ни о чём не говорит. У вас сейчас в мире другое: брачные союзы на бумаге подписываете, перед бумагами преклоняетесь, бумажными законами захотели жить. Не по любви это, не по совести… Как будто не жену за себя берёте, а лошадь, а жена берёт жеребца. И не вскормивши детей, вы расходитесь да добро, словно вороги, делите.
И снова её голос поменял интонацию, снова был шёпот, и её губы почти касались лица Лешего.
– Слово, оно ведь имеет огромную силу, и никогда не бывает пустословия. За каждое слово есть своя цена, которую потом вы вынуждены будете платить. Но и плата бывает разной: от лёгкого шлепка судьбы до огненной ладьи на воде… Но нам с тобой не нужны ни союзы, ни венчания, которые творят люди от имени Бога под куполами с крестами. Нам нужна только наша любовь.
Небо качнулось над Лешим, холодная роса обожгла спину и плечи, а в закатном небе он увидел огромные яркие звёзды…

Теченье времени осталось беспристрастным. У нас оно течёт, у вас же – водопад, летящий в бездну. Он всё смывает на своём пути, все чувства, мысли и желанья, меняя молодость на старость, вращая колесо на жизненной оси… В твоих руках сейчас живая нить, которая с моей переплелась. И мир вокруг небесной благодатью наполнен до краёв, как глиняный сосуд. Мы как бы воспарили к небу, забыв о главном: жизненном и цельном, ради чего нам выпал этот путь… Сейчас мы два крыла одной небесной птицы! Но сколько времени отпущено парить? Когда же огненной десницей взмахнут мечом, перерубая нить? Тебе неведомо, но я-то знаю, – скоро… Как жёлтый лист с берёз, посыплются дожди, и без тебя земля покажется мне голой. Но не зову тебя: приди… Когда огонь возьмёт тела и поиграет пеплом, он от земных оков наш дух освободит. И может быть, тогда не в времени прошедшем он нас с тобой соединит, изменит временнóю бездну… На всё есть Божья воля. Но только помни: мы друг у друга вечны в подсознанье! И в новой жизни вновь искать будем друг друга. И так, покуда не разрушится Земная твердь! Покуда греет нас с тобой светило и воды рек журчат и поят землю, мы будем умирать, рождаться, жить и жизнь давать другим, хотя о прошлой жизни не дано нам вспомнить… Но это будем мы с тобой, ведь дух наш вечен! Лишь иногда сверкнёт в уме зарница, что уже жил, любил и помнишь вроде, но всё не связано, расплывчато, как бред иль сон короткий перед утром.

Мария вскинула голову, улыбнулась, хлюпнув вдруг носом, и прижала свою ладонь к губам:
– Спасибо тебе, дедушка… Я ведь, будто стебель весной, вдруг силу с ним в себе почувствовала, к свету потянулась! Земля и люди другими показались – добрыми…
– А любовь это в тебя пришла, девка. С ней и птицы по-другому поют – не так, как всегда. Так дело молодое – что ещё на это скажешь? Только ты храни это пение внутри, а то ведь оно за разными заботами забывается. Ты сиди тут: оно и хорошо, что ты сейчас рядом.

О детях

– Так путь начертан твой, ты в воинстве Даждьбога. Какой бы ни был князь, ты охраняешь Русь… Неси и своим воинам сей урок. И отроков готовь к тому, что знаешь сам.
«А он ведь прав! Нужно передавать своим детям и внукам, кто мы и для чего живём. А мы этого не делаем. Учим в школах и университетах чужой иностранной мудрости и этим самым как бы намеренно обрываем нити, связующие нас с прошлым, связующие нас с нашими предками».

Тайна исчезает, словно отнимают что-то. Грустно… Наверное, теперь оттого, что почти на все случаи ответы находим, и сказок новых не стало. Перестали писать их люди…
– Оно так, Сева-Севастьян, сказки писать перестали. Добрые сказки. А другие пишут, про вампиров да всяку нечисть. Их не то что детям – взрослым читать нельзя.
– Ну, это сказки, дед! Страшного в этом нет. Хорошо, что хоть вообще читают.
– Не скажи… От доброй сказки и доброе дитя растет. А сейчас в сказках одна кровушка. И что вырастет после таких сказочек? Вот то-то, не знаешь. А я знаю! Они после этого и котят топят, и ноги им отрывают. Вот отсюда все начинается – все беды наши. Кровопивцами растут…

А моему сыну снадобье поможет?
– Зачем? Ведь он не умирает. Будь рядом с ним и наставляй на путь. Ты для него отец и жизненный учитель. А ты свой долг не выполнил. Зерно посеял, но взрастить не смог – вот неокрепший стебель и не увидел солнца в сорняках. Отсюда твои беды… Но род твой ему продолжать!
– Ты думаешь, не всё потеряно?
– Надежду разве можно потерять? Она с дыханьем исчезает.
Во всём старик был прав – Вековой прекрасно понимал.
Сейчас самое главное – вытащить сына из сумасшествия, сделать из него человека. И прав старик: на его плечах лежит вина! Ради своих увлечений и изысканий пустил всё на самотёк. И винил кого угодно в том, что произошло с сыном: школу, друзей его, улицу, теперь вот теней из Братства, но только не себя! Сначала считал его маленьким, чтобы чему-то учить, кроме ночного горшка да говорить «спасибо» после приёма пищи. Потом чему-то учить было поздно: сын стал большим и на все нравоучения только криво улыбался ему и делал своё дело. Сейчас, старик говорит, надо быть ему с ним рядом. Только вот поможет ли теперь то, что он попытается ему дать? Всё, что он не дал ему в своё время, когда ещё сын был готов принять? Но его тогда рядом или не было, или было не до сына. И нашлись тогда другие учителя! Они повели его, раз некогда отцу. А сколько таких на улице, в тюрьме, и вот в таких вот Братствах! И даже не в тюрьме или Братстве, а в родительских квартирах – в пьяном или наркотическом дурмане… Разве можно всех посчитать и всех исправить? Конечно нет… И сможет ли он отстоять своего сына, направить на путь истинный? Как бы то ни было, но он будет это делать, потому что сын – продолжатель рода, и в этом опять прав Данила. Не может род Векового закончиться на нём! Потому что тогда произойдёт сбой на земле, ведь сын для чего-то родился и у него своя миссия на этом свете, как и у самого Векового. Потому что ничего не бывает просто так, ни для чего. Каждому предназначено своё место и свои дела, и каждому когда-то придётся отвечать за всё, что не так сделал: здесь ли, на земле, или в ином мире, если он существует. Но отвечать всё же придётся…

О смерти

-Да, у нас сжигают на костре. Только в ладьях да стругах, когда человека Бог призвал в лоно своё, чтобы освободить душу из дряхлого тела. Огонь помогает этому. И только огонь уничтожает ненужное уже в этом мире тело, чтобы, когда человек вновь ступит на землю при другом рождении, тело его было новым, не обремененным старыми болезнями и шрамами.
Скоро и ему это предстоит. И поплывёт его последняя огненная ладья по реке, и пепел вместе с дымом поднимется в небо, а следом поплывут зелёные венки памяти. Ни слёз, ни радости – скорбят молча. И когда последний венок уплывает из глаз, уплывает и скорбь. Люди думают о живом…

Заходило солнце. Все люди Невзора молча молились на берегу реки, провожая умирать светило. Темнеющий закат окрасил лица людей в красноватую медь, и издалека они напоминали идолов, восставших из травы. Небольшой низовой ветерок шевелил волосы и бороды их, как бы ласкал и сопереживал им за последний, погребальный костёр. Сейчас душа умершего с последним лучом уходит туда, где живёт их великое солнце. Не было плача по умершему, потому как он умер своей смертью, не пал на поле брани, и его жизнь оборвалась по воле неба. Его сыновья, крепкие воины, не раз отражающие набеги, скорбели молча, зная теперь, что на их плечи легло святое бремя оберегать род свой. Учить своих детей воинскому искусству, хлебопашеству и скотоводству. Быть частью того мира, в котором они живут. Учить добру и быть всегда вольными. И делить последнее зерно между родами…

И с закрытыми глазами Ворон увидел солнечный свет. Только он был необычный, не такой, как ранее, – лучи были живые и осязаемые. Они переливались, сплетаясь, и он понял, что это и есть та мелодия. И звучит она необычно, потому что музыка и свет слились и стали одним целым. Как он раньше не понимал этого! Вот почему она зазвучала так! И земля и небо будто превратились в единый орган, и не было в мире больше ничего – только музыка и свет.
Его отпустили жизненные проблемы, отпустила тяжесть мыслей. И вообще всё, что он делал на земле и к чему стремился все годы, стало таким мизерным и никчёмным, что тоже потеряло свой вес, превратившись в лёгкую пушинку. И он даже не увидел, куда полетел его земной багаж, и даже не придал этому значения. В нём была эйфория лёгкости. Ворону казалось: взмахни он руками – и подобно птице оторвётся от земли и взлетит. Он уже не чувствовал своего тела, только солнечное тепло, которое разлилось в нём.
Иногда на какие-то доли секунды он возвращался к земному, и это было словно сон. В падающих осенних листьях, пронизанных жёлтыми лучами, возникали знакомые лица. Они смотрели на него и как бы спрашивали: «Почему ты улетаешь в небо без нас, а мы остаёмся на земле? Что нас разъединило?» Ворон засмеялся, не слыша своего голоса, – его заглушал орган грустным и от этого кажущимся холодным реквиемом.
А он знал, что разделило их. Его отпустила земля, она забрала его земное притяжение, оставив ему только детское чувство полёта, сновидения. И он поднимался в этом полёте всё выше и выше, туда, где тугие струи солнечных лучей сходились в одну нить. Он глянул вниз и увидел, что земля превратилась в маленькую светящуюся точку, окутанную светлой оболочкой тумана, одну среди чёрного неба. Солнечные лучи не доходили до неё, они светили только ему, поднимающемуся вверх.

О трудностях

Да, занесло тебя… Но ты сам выбрал себе путь. Один только совет прими от меня: когда будет трудно и тоскливо, одиноко, вдруг если начнёшь о петле подумывать.
– Да грех это, Митя, в Библии сказано…
Леший не дал договорить.
– Я не знаю, что там сказано, не читал! Только знаю, как одному в тайге выжить: работой до крови на ладонях, до изнеможения, чтобы там, где работал, и уснул беспробудно.


О старых людях

– А кто запретит?
– Те, от кого эти чудеса исходят. Я вот в свое время тоже хотел рассказать, и сейчас есть о чем. Только меня предупредили, вот и молчу…
– Боишься, что ли?
– Да мне бояться уже нечего, жизнь-то прожил, одна Лупаня из близких осталась. Тут, Сева-Севастьян, другое, необычное…
– Ну, если нельзя о странностях, так расскажи хоть, кто предупредил?
– Кто – не знаю, не видел его. В лесу это было, ночью. Он за спиной стоял, а чтобы я его не застрелил с испуга, обездвижил меня.
– Как это «обездвижил»?
– Не знаю… Только я и шелохнуться не мог, пока его не выслушал.
– А потом чего?
– Так ушел, видно! Утром я только очнулся, солнце увидел и встать смог.
– Да ты, поди, задремал, вот и привиделось.
– Может, и задремал… Не знаю. Только речь у него была такая же, как у охотника с рогатиной…
– Так, может, голос попутал? С кем не бывает?
– Так я не о голосе, внучек! О речи! Он ведь говорил – пел будто. Складно и мудрёно… И с песней его вроде как темень над тобой расходится, но только мне вот страшно стало. Я ведь сначала не послушал, что мне сказали в лесу. Домой когда пришёл, трезвонить стал по простоте душевной. Так мне сразу наказание вышло, не залежалось – год немтырем проходил, голос пропал. И у врачей был, и у бабок. А те на простуду сваливали… Только сам-то знаю, что не так: не остужался я. Что бы ни кричал или говорил – люди меня не слышали, а вот собака слышала и понимала. Я когда это понял, проверять стал. Она, где если отстанет – забалуется с зайчишкой или еще с какой собачьей радостью, – крикну без голоса, а она бежит, торопится. Вот с тех пор с ними и зачал говорить. Это человек не слышит, а она всё понимает. Вот хоть возьми Лупаню! А ровно через год, день в день!.. На заре иду с озера – сети проверял, – на взгорок поднялся, вижу: баня моя в конце огорода горит! А нет никого! Забыл на секунду, что немтырь, да закричал, чтобы матушку разбудить. И не поверил ушам своим, внучок! Голос! Да такой сильный прорезался. Я когда свой голос услышал, лицо от радости руками закрыл, а после отнял ладони… А баня и не горела вовсе, стоит себе, в утреннем солнышке купается…

И ничего его уже не тяготило… И когда медвежья пасть дохнула на него запахом неминуемой смерти, он воткнул нож в шею зверя. Пенистая струя крови ударила в лицо, а страшная боль словно разорвала его пополам. Перед глазами поплыла медвежья оскаленная морда, поплыл невесть откуда взявшийся человек с рогатиной, одетый в странную одежду, без шапки, с длинным русым волосом, стянутым на голове кожаным ремешком. Небо и солнце, скатившееся к горизонту, стали красными, а снег из белого стал чёрным и горячим. Данила понял, что умер, а всё, что он увидел перед самым концом, – это и есть смерть. Он еле разлепил похолодевшие вдруг губы и прошептал человеку с рогатиной:
– Ты за мной пришёл, святой Николай?
Очнулся Данила ночью. Он понял, что лежит совершенно голый на тёплой медвежьей шкуре. И – чудеса! – вокруг снег, а ему не холодно. Пахнут, дурманят травы, будто он на выкошенном вчера луге. Потому что запах на другой день на кошенине особый… Вокруг горят костры, ходят какие-то люди. Он помнит, что попал под медведя, а боли нет, словно и не было раны. Он хотел поднять голову, чтобы убедиться, что рана есть, но голова тяжёлая даже не приподнялась. И руки тоже недвижимы… Но глаза видят! Людей видят, мясо медведя, развешанное по деревьям.
Достали мужики из котла травы, обложили его, стали поливать из котла дымящейся водой. А вода и не горячая вовсе, только вспенилась вдруг на нем, словно брага хмельная, невыбродившая. А от запаха закружилась голова да в ушах звон пошел, словно он на тройке с бубенцами.
Видел он такую один раз всего… Кататься-то не катался: да и кто посадит его в кошеву? Начальство тогда на огонь-конях в Верхнюю Каменку приезжало. А им разрешили только бежать за тройкой. А теперь будто он сам в той кошеве. Но не ямщиком на облучке! Лежит в покрытой медвежьей шкурой полости, а кони без кучера несут его будто и не по земле вовсе, так как нет скрипа снега. Оглянулся: а действительно, землю скрыла снежная пыль! Как в молоке земля! А тройка на огненную зарю летит! Кони в огне, и гривы солнечными лучами развеваются.
И вдруг весело ему стало и приятно! Во всем теле легкость! Нет ни людей, ни костров – всё, что окружало его, отодвинулось. Осталось только небо с гаснущими пред утром звёздами да огненные кони! И оттуда, куда стремилась тройка, полилась песня, длинная-длинная, печальная и осязаемая, словно она обрела форму. И от неё, как от русской печи, тянуло сухое тепло. От песни загорелось сначала в груди, будто от костра отлетел уголек, и пробил грудь, и остался в ней. Потом тепло пошло по рукам и ногам, словно бражки он выпил в первый раз. А голову заполняла песня! Когда же не осталось в нём свободного места, слова рассыпались вокруг него колокольцами. И завертелась земля вместе с Данилой…
Второй раз очнулся он от лая деревенских собак. Лежал у большой кедры на пихтовом лапнике. Костёр дышал смолевым дымом ему в лицо, заставляя прикрывать глаза и морщиться. Он пошевелился и с радостью понял, что тело принадлежит ему. Оно слушается! Не как в первый раз! А значит, он жив, и всё, что виделось ранее, было всего-навсего мороком, как и Николай Угодник с рогатиной, пришедший к нему на помощь. Данила приподнялся и увидел уже замороженное мясо медведя, которое тоже лежало на лапнике, и человека, идущего со стороны реки. Когда он уже подошёл настолько, что можно было видеть лицо, Данила узнал в нем Николая Угодника. Он прижался спиной к кедру. Опять блазнится? Но сейчас день… Человек снял лук с плеча, прислонил к дереву рогатину.
– Ты Николай Угодник? – Данила с интересом рассматривал необычного человека. – Почему ты мне вновь явился? Я ведь жив!
– А что за человек, твой Николай Угодник? – вопросом на вопрос спросил длинноволосый бородатый человек.
– Это святой! За охотников заступник.
– Заступник есть один для человека – Небесный Дед! Ему хвалу возносим за удачу. Он охраняет нас от темноты и мора. Он и тебе помог, чтоб выжил ты для сохраненья рода.
– А ты не из тунгусов будешь?
– Это ты о людях, которые кочуют на оленях? Нет, я воин непокоренных руссов. – Человек сел к костру. – Как солнце ляжет на закат, домой уйдешь. На следующей заре веди свой род к реке, там освежёваны олени – помогут роду голод пережить. Между родами подели окрестных деревень…
– А где твоя земля? Ты странно говоришь… И как попал сюда?
Данила во все глаза смотрел на незнакомца. Где-то в глубине души он ещё считал, что морок продолжается. Верхняя одежда из шкур, нож на шее, лук и стрелы… Ну, ладно про рогатину отец и дед рассказывали. Но чтобы ходить на охоту с луком? Когда ему лет пять было, ходил с луком, но это было детство…
– Моя земля… – по лицу человека пробежала тень печали, – в небытии, охотник… В утренней заре пока наш дом. Но сколько на светило ни смотри – глаза опустишь долу, а дом мой не увидишь… А как попал? Ты нас призвал, как только страх забыл! Когда ты, смерть поправ, свободным стал! Из отрока в мужчину превратился, в воина.
– Волхв помог тебе, омыл водою раны, сурой поил… Он много таинств знает, он говорит с богами.
– Сура – это вино?
– Нет, это напиток солнца. Волхв сам его готовил… Сейчас прощай! Мой путь неблизкий.
– Скажи еще, как я попал сюда. Меня несли? Я путь сюда не помню…
– Ты шёл сюда по солнечной дороге. Она открыта лишь свободным. Но ты её забыл – мы этого хотели.
– А ты уже уходишь?
– Да, на зарю мой путь. И меньше говори про то, что видел. Тебя понять не смогут… Прощай, охотник.

Ты, Данилка, тоже веришь, что люди балаболят? Чую, знаешь, только молчишь. Не велено, видно, говорить? Олени-то здесь все дикие лежат и побиты они стрелами, как в старину. А тунгусы с луками теперь не ходят…
– Это не тунгусы были, дед, но я не знаю, кто. Сказали только: из небытия они, и чтобы я никому не рассказывал.
– Значит, старые люди были.
– Да нет, они не старые, молодые да жилистые.
Улыбнулся Викулов:
– Не сказали, Данила, когда война кончится?
– Они-то откуда знают?
– Старые люди всё знают о нас и что будет с нами.
– Нет, не говорили… А разве есть эти старые люди?
– Есть, и ты их видел. Старики наши их тоже иногда видали, потому как не одни мы в лесу живём…


– Сохранить, бабушка, хочу то, что ещё люди не забыли, – вот и брожу по белу свету да старых людей спрашиваю. Жалко, если после себя ничего не оставим, так можно стать и родства не помнящими…
– Правда твоя, сынок. Только можно ли всё теперь собрать, что народ наш помнил? Вы вот, учёные, многому не верите. Старых людей, говоришь, спрашивал… А ведь не видел ты их… Старых людей увидеть может тот, кому они сами покажутся.
– Как это? В каждой деревне стариков да старух много.
– А старые люди не в деревне живут – в небытии…
– А что это «небытие»? Сказания, легенды?
– Не знаю, только они оттуда иногда могут прийти, когда помощь земле нашей потребуется. Много ты не знаешь, и поверить тебе трудно, потому как учёный.



О тенях

– Они могут привлечь только рабов – вольные люди им недоступны. А Братству нужны вольные люди, чтобы превратить их в рабов для своего бога. В последнее время я очень многое понял. Они перешли границы, где начинается разрушение человека и человечества. Об этом написано в «Авесте» пророка Заратуштры.
– И что же ведал сей пророк?
– Состояние обморока сознания начинается тогда, когда человек соблазнится призраком самости и захочет выделить своё «Я», противопоставить себя всему. Сознание его раздробится: на «Я» и «не Я», «Я» – «Ты», «МЫ» – Они» – появятся обломки разрушенного целого. Человек будет растерзан центробежной силой самости. А Братство идёт к своей цели ваянием собственного «Я». И это погубит человечество…