Маяковский 1927г. Цитаты из стихотворения "Стабилизация быта", с которым ушла в отставку Дилма Русефф

«Нам не с чего радоваться, но нечего грустить. Бурна вода истории»,

После боев и голодных пыток отрос на животике солидный жирок.
Жирок заливает щелочки быта и застывает, тих и широк.

В магазинах - ноты для широких масс. Пойте, рабочие и крестьяне,
последний сердцещипательный романс "А сердце-то в партию тянет!" '

Сияющий дом, в костюмах,в белье,- радуйся, растратчик и мот.
"Ателье мод".
Свежим ветерочком в республику вея, звездой сияя из мрака,
товарищ Гольцман из "Москвошвея" обещает "эпоху фрака".

Но, от смокингов и фраков оберегая охотников(не попался на буржуазную удочку!),
восхваляет комсомолец товарищ Сотников толстовку и брючки "дудочку".
Фрак или рубахи синие? Неувязка парт- и советской линии.

Меня удивляют их слова. Бьет разнобой в глаза. Вопрос этот надо согласовать и, разумеется, увязать.
Предлагаю, чтоб эта идейная драка не длилась бессмысленно далее, пришивать
к толстовкам фалды от фрака и носить лакированные сандалии.
А чтоб цилиндр заменила кепка, накрахмаливать кепку крепко.

Грязня сердца и масля бумагу,подминая Москву под копыта,
волокут опять колымагу дореволюционного быта.
Зуди издевкой,стих хмурый, вразрез с обывательским хором:
в делах идеи,быта, культуры -поменьше довоенных норм!
_____________________________________________________
На сотни эстрад бросает меня, на тысячу глаз молодежи.
Как разны земли моей племена, и разен язык и одежи!
Насилу, пот стирая с виска, сквозь горло тоннеля узкого пролез.
И, глуша прощаньем свистка, рванулся курьерский с Курского!

Заводы. Березы от леса до хат бегут, листками вороча,
и чист, как будто слушаешь МХАТ, московский говорочек.
Пространства бегут, с хвоста нарастав, их жарит солнце-кухарка.
И поезд уже бежит на Ростов, далеко за дымный Харьков.

Поля - на мильоны хлебных тонн -как будто их гладят рубанки,
а в хлебной охре серебряный Дон блестит позументом кубанки.
Ревем паровозом до хрипоты, и вот, началось кавказское -
то головы сахара высят хребты, тo в солнце - пожарной каскою.

Лечу ущельями, свист приглушив. Снегов и папах седины.
Сжимая кинжалы, стоят ингуши, следят из седла осетины.
Верх гор - лед, низ жар пьет, и солнце льет йод.

Тифлисцев узнаешь и метров за сто: гуляют часами жаркими,
в моднейших шляпах, в ботинках носастых, этакими парижаками.
По-своему всякий зубрит азы, аж цифры по-своему снятся им.
У каждого третьего - свой язык и собственная нация.
Однажды, забросив в гостиницу хлам, забыл, где я ночую

Когда ж переходят к научной теме, им рамки русского узки;
с Тифлисской Казанская академия переписывается по-французски.
И я Париж люблю сверх мер (красивы бульвары ночью!).
Ну, мало ли что - Бодлер, Малармеи эдакое прочее!

Но нам ли, шагавшим в огне и воде годами борьбой прожженными,
растить на смену себе бульвардье французистыми пижонами!
Используй, кто был безъязык и гол, свободу Советской власти.
Ищите свой корень и свой глагол, во тьму филологии влазьте.

Смотрите на жизнь без очков и шор, глазами жадными цапайте
все то, что у вашей земли хорошо и что хорошо на Западе.

НУ, ЧТО Ж!

Раскрыл я с тихим шорохом глаза страниц...
И потянуло порохом
от всех границ.

Не вновь, которым за двадцать, в грозе расти.
Нам не с чего радоваться, но нечего
грустить.
Бурна вода истории. Угрозы и войну мы взрежем
на просторе, как режет киль волну.