http://echo.msk.ru/

К.Ремчуков
― Очень рекомендую всем прочитать книгу Лоуренса Харрисона, которая называется «Евреи, конфуцианцы и протестанты. Культурный капитал и конец мультикультурализма». Это очень серьезное, глубокое исследование с хорошей методологией. Оно делалось для того, чтобы разобраться, почему Латинская Америка, в которой независимость обрели 200 лет назад страны, по-прежнему плетется в хвосте экономического и социального прогресса. И если в последнее время все рассуждают об институтах, то этот автор на основе этого исследования пытается ответить на вопрос «А что делает институты такими или другими?» и углубляется в культуру. А в основе культуры лежат религиозные представления о мире, мировоззрение, отношение ко времени, отношение к слову, отношение к рациональному мышлению и так далее.
Эта книга опубликована, я думаю, на русском языке, потому что она не задевает православных, никак она их не рассматривает.

― Эта методология – она как инструментарий познания. Почему я захотел эту книгу? Потому что я впервые, если честно, на таком серьезном уровне встретил обоснование конца мультикультурализма (и терпимости, толерантности) на том основании, что вот этот человек заявляет, что не все религии, лежащие в основе культуры, одинаково склонны к прогрессу общества. Есть религии или верования (а он их перечисляет – евреи, конфуцианцы и протестанты), которые формируют в человеке преимущественную потребность заглядывать в будущее. Эти религии нормально относятся к богатству как ценности, они ориентируются на личные достижения людей. А есть религии, которые, в ханжестве и лицемерии погрязнув, они отрицают даже саму идею говорить об этих богатствах.
И, вот, он говорит: «Хватит притворяться». Потому что политкорректность заключается в том: «Не-не, ну, конечно, все вероисповедания равны, и вы можете, безусловно, вписываться в наше общество». Вот, они доказывают, что Западная Европа сталкивается с этим типом проблемы, что многие люди, которым были открыты двери этих стран, по своим убеждениям, в основе которых лежат культурные и религиозные представления, не в состоянии вписаться в ценности европейской цивилизации западной. И все иллюзии относительно того, что рано или поздно они как в котле в американском переплавятся, они уже улетучились. Поэтому голоса и политические движения там мы знаем и во Франции, и в Голландии, и в Германии уже начинает заметные позиции занимать, политические движения, которые говорят «Нет мигрантам, потому что они не ассимилируются в наше общество и несут в себе большой заряд конфронтации и распространения отрицательных ценностей, в том числе и на молодежь».

И.Воробьева. Возвращаясь к этой методологии, о которой вы только что рассказывали, давайте применим ее к России. У нас многонациональная страна, здесь много разных вероисповеданий, несмотря на то, что есть одна, как бы условно, основная религия. Вот, если перекладывать на нашу страну, то мы, по идее, получается, можем переваривать вообще всех беженцев? У нас потому что в России почти все есть? Чего уж там.

Ремчуков: Но мне кажется, что механизм нашего котла – он другой: тут все жили на этих землях, не пришлые люди. То есть Кавказ – он жил там. Там, донские казаки как начали бегать на Дон, там живут. То есть в этом смысле я думаю, что устройство страны как многонационального государства – это одна вещь. Просто слишком толстый пласт истории за этим. Так жили… Ну, как это в сознании? Так жили мы, так жили наши отцы, деды, прадеды, всегда так было.

Другое дело, пришлые люди с другим укладом. Тем более мы видим, что вот эти объединяющие людей признаки, которые хороши в пропаганде, в идеологии и в таком, дешевом трэшевом разговоре, на самом деле, в жизни вообще не подтверждаются никак практикой. Например, «Я – христианин, — говорю я кому-то. – Пустите меня: вы же христианская страна, да?» А потом ты смотришь, в этом христианстве там готовы придушить тебя за то, что ты, там, не тремя, а двумя перстами, условно говоря, крестишься. И забывается, и перечеркивается сразу.
Когда говорят «Весь мусульманский мир»... А там такое расслоение: богатые и бедные. Когда ты, вроде бы, чувствуешь: вот, мы, мусульмане, идем туда (вот, простой народ-то легко обманывать, заводить, да?). Но ты вернулся после этого митинга к себе во дворец, а ты вернулся в свою хижину.

Поэтому в этом смысле мне кажется, что из-за того, что мы находимся в течение слишком долгого времени в переходном состоянии как страна, у нас нет своего уклада выработанного. Вот сейчас вот эти попытки заигрывания с православием, причем самым таким, реакционным и немилосердным. Это такое ощущение как реакция на исламские проявления экстремизма: вот, на вашего экстремиста мы найдем своего, который будет орать, кричать, гонять.

― Ну, если честно, каких-то военно-политических мотивов достоверных наших действий я понять не могу. Я их не знаю, с одной стороны. А с другой стороны, то, что я знаю, выглядит не убедительно. И я, конечно же, тогда, если я чего-то не понимаю, потому что я мало чего не понимаю в этой жизни, то я, конечно же, хочу попытаться проинтерпретировать то, что происходит. Мне кажется, что вся внешняя политика России в значительной степени в последнее время является инструментом власти по поддержанию антиамериканских настроений в народе. Потому что выяснилось, что ничего более надежного для того, чтобы человек как вот этот обобщенный «Мы – мусульмане» (бедняк и богач из Эр-Рияда) нету как «Мы противостоим Америке». Путин – он противостоит Америке. Я вообще, вот, в контексте политической кампании, которая была, политического процесса (я бы так сказал), хотел бы сказать, что мое ощущение, что у нас политический процесс в России заменен на бренд-менеджмент одного человека, имя которого — Владимир Путин. В основе этого бренд-менеджмента – антиамериканизм и производная (антизападничество).

Вся политика исчерпывается этим. Пробить слой вот того, что в людях вызвало отклик с любой другой рациональной повесткой дня, невозможно пока. Но все же там достаточно рационально мыслят, да? Ну, такое ухудшение экономической ситуации, какое происходит на наших глазах и будет усиливаться, скорее всего, в ближайшие месяцы, должно вызывать какое-то недовольство и беспокойство. Вот, компенсировать это недовольство и беспокойство призваны вот эти действия, потому что Путин за счет роста его авторитета, ну, прежде всего в Третьем мире, как человек, который противостоит Америке, он, конечно… Может быть даже это ему интереснее, чем повседневные наши проблемы.
― Это просто обидно… Это очень хорошая политика – я сам бы занимался этим, если бы у меня была побогаче страна либо она была поставлена на такие рельсы экономического развития, что я точно знаю, что она станет богаче.

К сожалению, страна на таких рельсах экономического развития, что я точно знаю, что она станет беднее. Да, а заниматься внешней политикой… Это, ну, в какой-то степени абсолютно курс к катастрофе.

Поэтому мне кажется, что, с одной стороны, эта команда не сменяемая, и я всех отсылаю к колонке Владимира Путина в 2008 году в журнале «Пионер», когда он только стал премьер-министром, а Медведев стал президентом. Путин через Колесникова, корреспондента «Коммерсанта» и главного редактора «Пионера» просветил Медведева (это такая форма была – он напрямую не мог сказать ему) применительно, как бы, к корпоративному руководству, что «некоторые считают, что нужно менять людей, но вы лучше не найдете. Того, кто найдете, он будет точно не лучше. Но у него полгода уйдет на освоение этой тематики, а потом всё завалит». Я говорю, что это, вот, мне кажется, и есть самый большой риск России. И плюс, когда на этом фоне ты начинаешь втягиваться во внешнеполитические дела (опять, я подчеркиваю, с моей точки зрения, для того, чтобы усиливать пропагандистские мессаджи внутри своей собственной страны), то ты выбираешь стратегию очень рискованную. И некоторые оппоненты Кремля, вот те, которым не дорога Россия, они сидят, потирают руки и говорят «Ну, пусть еще. Вот, хорошо бы Путин еще и в Ирак бы вошел, да? Еще в Йемене помочь надо там». Потому что они точно знают, что это путь к самоликвидации страны (вот такое втягивание во внешнеполитические дела).

И по Сирии, конечно, сейчас Путину для того, чтобы как-то заявить о себе (вот, полетит в Нью-Йорк)... Представляете, он сделает какие-то заявления, может быть даже предложит что-нибудь конструктивное там. Но главное, что у них нет доверия. У американцев в Сирии стратегия, которая не вызывает ни у Путина, ни у наших силовиков доверия: они с 1 января этого года получили финансирование в Конгрессе США на сумму в 500 миллионов долларов по подготовке умеренных бойцов против ИГИЛа. Назвали его «Дивизия 30», подготовили 54 человека. И перед тем, как выпустить их на войну, отпустили домой. Их переловили тут же, потому что более опытные и боевитые люди, которые уже 4 или 5 лет в войне, они тут же их вычислили, причем, сирийские люди. Их поймали. Потому что кто-то поехал родителей навестить, которые находились в лагерях беженцев в Турции. Их приняли прямо на границе. И весь этот отряд из 54 человек – он, в принципе, не собрался после этой побывки, потому что они все были такие, с тонкими шейками. И там большой скандал.

Риторика по Сирии очень сильно напоминала как в Донбассе, да? „Наших там нет“. А потом: „Не, ну, вообще, в принципе, есть, но они сопровождают грузы. А грузы идут как? Да, у нас был договор, и сирийцы проплатили. Помните, мы не поставили им С-300?“ – „Помним“ — „Так вот а денежки-то у нас. Вот, мы в счет этих денежек. Ну а ты ж оборудование если поставляешь, надо ж научить, как им пользоваться. Вот специалисты туда идут. Вот эти домики, которые будут здесь“.

И поэтому на фоне абсолютного взаимного недоверия между Россией и США сейчас вот эти действия – они ведут… Ну, я просто не вижу даже платформы, на которой они могут что-то согласовывать.