Теряю сознание. Очнулся – кто-то перевязывает мне голову. Чувствую, что по спине течет горячая кровь. Почти ничего не вижу. Кто-то говорит: «Младшой, как тебя долбануло!» Говорить не могу.
Выносят меня на дорогу и грузят на телегу, на сено. Рядом со мной кладут еще кого-то. Вижу – надо мной склоняется знакомое лицо. Это наш полковой врач – капитан. Откуда он здесь. Так и не узнал. Он лезет мне за пазуху и вытаскивает пистолет «ТТ». У меня начинается рвота. Врач отходит, но опять ко мне. Выгребает у меня из карманов: мой кисет с табаком, курительную трубку, снимает финский нож с ремня и лезет за пазуху под телогрейку.
Что ему нужно? Правой рукой я зажимаю в кулак свои ордена, которые у меня в левом кармане гимнастерки завернуты в бинт. Наконец, он от меня отстает и уходит. Некого звать на помощь, да и нет сил.
Повезли на подводе по ухабистой дороге, отчего у меня снова началась рвота. По дороге где-то меня выгрузили в палатку и сделали укол от столбняка в спину. Голова болела так, что думал, что сойду с ума.
Опять погрузили на телегу и куда-то повезли. Разгрузили в большую палатку, и опять укол от столбняка в спину. Я им сказал, что укол уже делали. Они мне ответили: «Откуда мы знаем - справки нет!» Уколы эти страшно болезненны.
Потом отрывочно вспоминаю, как меня грузили на носилках в санитарную машину под самую крышу. Опять был в бессознательном состоянии и очнулся, когда выгрузили из машины и понесли в товарный вагон. В вагоне уложили на нары. По стуку колес можно было понять, что вагон движется. Снаружи ночь, в вагоне зажгли фонарь. Я все еще в полузабытьи. Опять очнулся, когда несли на носилках в какой-то огромный дом. Увидел надпись по-русски рядом с латышскими буквами: Средняя школа №..
Меня понесли по лестнице наверх и положили на пол, рядом с кучей раненных. Вокруг слышен стон. Увидел надпись над дверьми «Актовый зал». Боли в голове усилились. Мне показалось, что на меня летит бомба с визгом и слышен шум мотора «мессера».
Появились медсестры. Одна из них подошла ко мне и стала спрашивать, кто я, из какой части, какое воинское звание. Когда я сказал, что я младший лейтенант, она сильно удивилась и позвала санитаров, которые уложили меня на носилки и понесли на рентген.
Рентген головы делали почему-то стоя. При этом меня поддерживали, чтобы я не упал. Понесли в актовый зал и уложили на стол.
Я чувствовал, что таких столов было много, и на всех лежали раненные в разных позах. Над некоторыми склонились врачи в белых халатах и белых шапочках.
Через некоторое время меня раздели до белья, положили животом вниз, руки под столом чем-то стянули, на шею и на ноги положили мешки с песком. Сорвали с головы повязку и стали стричь. Кровь текла на шею. Медсестра все время зажимала рану.
Я видел впереди раненого на столе и видел, как хирург, напевая песенку, долбил его череп стамеской и молотком. Раненный орал так, что мне стало плохо. Я был уверен, что и меня ожидает то же самое. Хирург залез ложкой в дырку в голове и вынул оттуда осколок, который бросил в урну, и тот издал звук удара о металл.
Кто-то принес мой снимок и отдал сестре. Подошел хирург в окровавленном черном переднике и с забрызганной кровью грудью.
Я видел, как он мой снимок поднял на свет лампы и стал его смотреть. Сказал сестре: «Три-четыре мелких ЭМО, пустяки». Что такое «Эмо» так до сих пор и не знаю
Мне сделали укол в голову, затем выдернули из головы мои осколки и так же бросили их в урну. Я слышал звон их падения. Кровь опять потекла на шею и по щекам. Начали бинтовать голову. Боль не отпускала ни на минуту.
Очнулся на верхней кровати в какой-то огромной палатке с ярким светом. Голова уже болела меньше. Мне срочно захотелось в туалет. Стал звать сестру. Подошли две сестры, помогли мне слезть и повели под руки из палатки. Снаружи был лес. Оставили меня у дерева и сказали, чтобы я делал свое дело. Я оправился и стал ждать, когда за мной придут. Голова кружилась. За мной пришли и повели на кровать.
Лежал, пока мне не принесли котелок с рисовой кашей и мясом. Сколько дней я не ел, не знаю, но все съел и почувствовал впервые, как силы ко мне возвращаются.
Через некоторое время меня опять погрузили на носилки, с носилок – на машину и куда-то повезли.
Солдаты – санитары под руки привели меня в баню и сказали, чтобы я помылся и что на выходе получу белье и все, что нужно. Моя гимнастерка, вся окровавленная, и брюки были связаны и находились при мне.
Теперь мне все нужно было делать самому. В бане ни живой души. Стал медленно продвигаться вглубь огромного моечного помещения. Нашел мыло и мочалку и таз. Вокруг все было в пару. Сел на лавку и стал намыливаться. Услышал голос. Присмотрелся и увидел рядом человека без одной руки, который звал меня и просил, чтобы я его помыл. Я сам еле живой, а тут еще и мыть кого-то. Но когда увидел его руку – обрубок, из которого торчали синие жилки, чем-то перевязанные, понял, что ему еще хуже, чем мне.
Подсел к нему и стал намыливать ему спину. Мылись долго. Кое-как и он мне стал намыливать спину одной рукой.
Под душем отмылись, и он мне сказал, что, нужно не одеваясь, идти к врачам, которые будут смотреть в чистом отделении. Со своими вещами пришел к врачам. Они уже назвали мою фамилию и воинское звание. Уложили меня и стали тщательно ощупывать, выслушивать и проверять дыхание и т.д.
Потом повели меня одеваться. В нижнем белье повели меня к медсестрам, одна из которых забрала у меня обмундирование и куда-то унесла. Ордена и расчетную книжку я держал при себе.
Меня привели в палату – уютную комнату с четырьмя кроватями, на которых лежали раненные. Высокая медсестра, которая привела меня, объявила весело, что прибыло в моем лице пополнение, и указала мне мое место. Моя кровать стояла у окна. Медсестра вышла. Я стал осматриваться. В комнате было тепло, пахло лекарствами. У каждой кровати стояли тумбочки, на которых видны были настольные лампы с голубыми абажурами. В комнате стоял полумрак от одной светящейся лампочки.
Раненный, который лежал напротив меня, сразу предложил мне познакомиться. Затем он рассказал мне, где я нахожусь. До этого момента я не знал, в каком я городе. Оказалось, что я нахожусь в черепном госпитале в г. Рига, в старой части города.
Госпиталь находился в одной из школ.
Еще дальше от меня лежал раненный, забинтованный с головы до ног и ежеминутно ругался матом. Еще одна кровать была пуста.
Я узнал, что в этом госпитале лежат только те, кто имеет ранение в голову и кроме головы еще в другие части тела. Мой сосед, по-моему, его звали Миша, спросил меня, играю ли я в шахматы. Он очень обрадовался, когда я сказал, что играю.
Я ему сказал: «Зря радуешься, играю я очень плохо, а сейчас я хочу отдохнуть».
Пришла медсестра и стала спрашивать, что будем есть завтра. Стала записывать кому что.
Я растерялся и не знал, что заказывать. Мне подсказывали, и мы кое-как уточнили завтрак, обед и ужин на завтра. Помню, что я попросил, чтобы была жареная картошка и каша из моркови. Мой заказ никого не удивил и был выполнен.
Наступили счастливые дни. Голова перестала болеть, но рана еще не зажила. К счастью моего соседа, я часто играл с ним в шахматы и все время проигрывал.
Прошло несколько дней, и я вспомнил, что давно не ходил в туалет. Сказал об этом соседу-шахматисту, а он сестре. Та, в свою очередь, сказала мне, чтобы я следовал за ней – делать клизму. Я отказался, и она привела врача.
Врач стал рассказывать анекдоты на эту тему и подсказал, что надо купить на рынке квашеную капусту. Потом пришла няня и принесла мне мое обмундирование, выстиранное и выглаженное, как новое. Я ее поблагодарил и попросил купить мне рынке квашеной капусты и дал ей денег, которые мне дали в госпитале.
Утром она принесла капусту, и дальше все уже было налажено.
Раненный офицер, тот, что был весь перебинтован, все эти дни продолжал стонать и ругаться. Я все не мог понять, зачем у него в руках была металлическая линейка, которой он все время стучал по тумбочке и требовал к себе сестру. Один раз он начал так орать и стучать, что к нему вызвали врача. Врач приказал его унести на перевязку.
Оказывается, у него была загипсована нога и между гипсом и телом у него завелись вши. Все эти дни он терпел укусы вшей и унимал их только тем, что просовывал линейку между телом и гипсом.
Скоро его принесли обратно, и он сиял от счастья и блаженства. Его тщательно обмыли после того, как сняли старый гипс и по новой наложили свежий. Впервые за все время он спал спокойно.
Пустая кровать оставалась таковой недолго. На пороге нашей палаты появился новый больной с перевязанной головой. Сзади его стояла медсестра и ухмылялась. Больной вел себя как-то странно. Он сказал: «Куда Вы меня привели?». Сестра ответила : «Это офицерская палата. Вот Ваше место». Новый больной удивился, и все его лицо при этом было полно удивления, и он сказал: «Это что, офицеры? А почему у них такие солдатские морды?» Все, кто был к палате, грохнули от хохота. Так еще никогда не смеялись. Оказалось, что тот майор уже лежал здесь и из-за пьянства его преждевременно выписали из госпиталя.
Где-то ему стало плохо, и его опять вернули, но он уже при этом успел где-то выпить. Наутро он уже был другим человеком.
Однажды я пошел в процедурную на перевязку и увидел там ужасную картину, отчего настроение было надолго испорчено. Две медсестры, одна за другой, несли на руках солдат или офицеров, которые выглядели как мумии. Они не говорили, а только смотрели своими грустными глазами.
Пергаментная кожа просвечивалась насквозь, так, что можно было изучать анатомию человека. Никаких ран на теле не было видно, но на самом деле, они были ранены в позвоночник. Они были обречены, но сестры весело колдовали над ними, вроде, как в куклы играли.
В апреле мне объявили, что меня переводят в госпиталь легкораненых. Этот госпиталь находился в том же Старом городе Риги, возле пивного завода. Сам госпиталь скорее был похож на воинскую часть, чем на госпиталь.
Здесь нас лечили, но мы при этом ходили в военной форме.
Еще в черепном госпитале я получил обмундирование: английскую защитную гимнастерку, пилотку и яловые сапоги.
В госпитале легкораненых жилось весело. Иногда, по нашей просьбе, нам давали увольнение. У меня еще на голове была повязка, но в увольнение я все же ходил. Вместе с другими офицерами я ходил на рынок для того, чтобы сфотографироваться. Эти фотографии я сохранил.
В госпитале приходилось стоять в очереди на процедуры в кварцевую комнату. Там, в очереди я и познакомился с офицерами, с которыми в последствии мы сфотографировались. Один из этих офицеров, командир роты, где-то утерял свой орден «Красного знамени». Я ему одалживал свой, чтобы он смог сфотографироваться.
Еще один офицер – старший лейтенант был артиллеристом противотанковой артиллерии с ранением в голову.
Третий – тоже артиллерист, был ранен в шею.
Мы вчетвером всегда ходили вместе в увольнение. Однажды артиллерист, с которым я на снимке рядом, объявил, что у него через несколько дней будет день рождения. Мы решили отпраздновать этот день как следует. Постановили: каждый отдает всю месячную зарплату на это дело. Это были те деньги, которые мы получали на руки помимо аттестатов, которые мы отсылали родителям.
Мы начали заниматься подготовкой к пиру. Для начала, мы сняли просторную комнату на втором этаже с балконом в доме, напротив госпиталя. Затем пошли по магазинам для закупки продуктов и спиртного.
Офицеры пригласили знакомых медсестер, которые взялись охотно помогать готовить блюда для праздника. Продуктов купили много и разных. Эти продукты были в изобилии в частных магазинах Риги. Кроме водки купили дорогие ликеры - для дам. Запомнилась цена русской водки. Пол-литра водки стоило 400 рублей.
Хозяину квартиры заплатили деньгами и пригласили его на праздник. Хозяин принес старый граммофон с пластинками.
В день именин все пришли нарядные, как в довоенное время.
Огромный длинный стол был уставлен всевозможными закусками. Была и сладкая газированная вода в бутылочках с большими фарфоровыми пробками на проволочках.
Пир шел горой. Все были очень веселы и много танцевали. Все понимали, что скоро конец войне, и потому и разговоры велись в основном на эту тему.
Где-то, в середине ночи, под нашими окнами остановился танк Т-34.
К этому времени я был уже достаточно пьян. Я вышел на балкон и увидел танкистов, которые ковырялись в моторе. Как истинный танкист поспешил им на помощь. Узнав, что упало давление масла, вспомнил, что и у меня были подобные случаи. Указал механику на уязвимое место, где мог лопнуть масляной дюрит. Они, хоть и видели, что я пьян, но все же были удивлены, когда на самом деле течь масла оказалась именно в том месте, на которое я указал. Они меня поблагодарили и приступили к ремонту.
Все это время мой друг наблюдал за нами с балкона, и когда я вернулся назад в комнату, все стали меня поздравлять и предложили за меня тост.
После этой рюмки я уже ничего не соображал.
Проснулся утром на полу, на каком-то тряпье. В комнате нас было двое – я и офицер раненный в шею.Имена этих офицеров я уже давно забыл.


В конце апреля или начале мая 1945 года мне выдали предписание, справку о ранении, и я убыл в офицерский резерв 1-го Прибалтийского фронта.

Как добирался и как прибыл в населенный пункт, где располагался резерв, не помню. Запомнилась мне землянка, в которой было общежитие офицеров.
Это была очень глубокая землянка, внутри которой была столовая и спальные комнаты. В землянке круглые сутки горел яркий свет. Снаружи, в населенном пункте (название не помню) стояла рота тяжелых танков и самоходок для охраны и располагались различные вспомогательные службы.
Настало долгожданное ранее утро 9-го мая 1945 года. Все проснулись от страшного грохота пушек. Солнце только-только взошло. Все высыпали на улицу. Танки и тяжелые самоходки стреляли холостыми. Стреляли только те, у кого раздельное заряжание. Во всех домах повылетали стекла. На улице творилось что-то непонятное. Латыши орали на танкистов, из-за которых они лишились стекол, солдаты прыгали, кидали вверх шапки и тоже орали. Всюду слышно было: «Победа! Победа!».
Откуда-то появился оркестр. Начались танцы. Сомнений уже ни у кого не было – это конец войне.
Офицеры собрались в землянке. Откуда-то появилась отвратительная вонючая самогонка. Принесли завтрак и все выпили за Победу.
Еще дня два я находился в резерве – до тех пор, пока не прибыла комиссия отдела кадров фронта.
Начали нас вызывать по одному. Мне было хуже всех. Помню, как окружив меня полковники и подполковники допытывались, где мой пистолет, который был записан у меня в расчетной книжке.
Я объяснял, что когда был ранен, что у меня его забрал полковой врач. Мне не верили.
Председатель комиссии сказал мне: «Не сдашь пистолет, будешь сидеть здесь бесконечно. Иди и думай». Так, постепенно, я остался один – все давно уехали. Я был в отчаянии. Что делать?
Валялся на нарах, бродил по поселку. К конце концов, вновь меня вызвал председатель комиссии, полковник, и объявил: «Поедешь с нами в Москву. В штабе возьми предписание, продаттестат и продукты на дорогу. В Москве явишься в центр самоходной артиллерии».
С продуктами и сопроводительными документами утром следующего дня я прибыл на вокзал и сел в общий вагон пассажирского поезда, идущего на Москву.
В вагоне было много офицеров-танкистов, едущих к новому назначению. Ехали долго и весело. Приехали в Москву, на Киевский вокзал. Тогда я еще не знал, что с этого вокзала буду сотни, а может и тысячи раз ездить в Наро-Фоминск и обратно - в Москву.
Сначала я попал в центр самоходной артиллерии, а затем в 4-ю гвардейскую танковую дивизию в г. Наро-Фоминск. Началась новая жизнь, о которой можно было написать много.


Э П И Л О Г

Когда я оказался в Москве, меня направили в учебный центр самоходной артиллерии.
Началась учеба. Она была нужна для того, чтобы хоть как-то занять офицеров чем-то полезным.
Однажды я стал в очередь для отправки на Дальний Восток, для войны с Японией. Мне очень хотелось попасть в свой полк, который был где-то там.
Очередь до меня не дошла, прекратился набор.
Мне дали на руки мое личное дело, запечатанное в пакет и приказали убыть в Пушкино, Московской области, где я должен был получить назначение на дальнейшую службу.
Происходило это в июне 1945 года. В Пушкине я получил предписание и убыл в г.Солнечногорск для прохождения службы в танковую роту при академии Бронетанковых войск. На танках этой роты обучались слушатели Академии.
Прибыв в Солнечногорк, сразу отправился искать воинскую часть моего назначения, Сразу был поражен убогостью этой части – ни одного приличного дома, одни развалины. Зашел в отдел кадров. За перегородкой сидел какой-то капитан. Доложил ему, что прибыл для дальнейшего прохождения службы и отдал ему свое личное дело.
В комнате сидели в ожидании направления несколько офицеров. Капитан взял мое личное дело, и в это время зазвонил телефон. Капитан стал говорить по телефону.
После разговора, он обратился ко всем и сказал, что его вызывает начальство, так что нам придется подождать.
Я решил выйти наружу и осмотреться.
Увидел издали танки и возле них танкистов, грязных и измученных. Подошел в ним и поздоровался. У чумазого офицера спросил, то это за подразделение. От себя добавил, что прибыл сюда в танковую роту. Офицер рассмеялся и стал мне рассказывать куда я попал. Из его рассказа я понял, что здесь нет элементарных условий для нормальной жизни. Условия в тысячу раз хуже фронтовых. Помыться негде, столовой тоже нет. Есть общежитие полное клопов с двухэтажными нарами.
Зимой, чтобы подготовить танки к вождению, танкисты всю ночь жгут костры под танком, чтобы разогреть мотор и воду.
После такого рассказа, мне стало страшнее, чем на фронте. Лучше в тюрьму, чем служить в таких условиях.
Решение пришло мгновенно. Я прибежал в отдел кадров. Капитан еще не вернулся. Мое личное дело лежало там же, на полке. Я перепрыгнул через барьер, схватил пакет и, бегом в направлении станции. Всю дорогу я бежал к станции. Наконец, я устал и лег в кусты на берегу огромного озера.
Я отдыхал и обдумывал, что же мне делать дальше.
В конце концов, я вернулся в Пушкино, в то же самое место, где мне дали предписание. Но это уж нужно было делать на следующий день, а пока мне необходимо было где-то переночевать. На станции, в ожидании пригородного поезда, познакомился с одним лейтенантом, который тоже ехал в тоже место, что и я.
Мы вышли с ним на станционный базарчик, купили там лепешки и по кружке молока.
Я обратил внимание, что у него во рту не было ни одного зуба. Он кое-как жевал лепешку деснами, глотал ее кусками и запивал молоком. Оказалось, что он пережил блокаду в Ленинграде. Зубы потерял от цинги, от голода. Рассказывал, как он дрался с матерью из-за куска хлеба. Мать его умерла.
Мы с ним поехали ночевать в какой-то текстильный городок по северной дороге, возле Пушкино.
Временная гостиница для офицеров была почти пуста. Огромное деревянное здание с двухэтажными нарами – это и есть гостиница. Внутри все время горел очень яркий свет.
Свет никто не гасил из-за клопов. Сначала мы не поняли – почему никого нет, и почему горит яркий свет. Вскоре мы во всем разобрались. Клопов было столько, сколько я не видел никогда раньше. Сотни, тысячи огромных клопов наступали со всех сторон, стоили только присесть, или, не бай Бог, прилечь на нары. Зрелище было поразительным.
Впечатление было такое, как будто в этой гостинице был специальный заповедник клопов. Долго мы не могли здесь оставаться, и вынуждены были вернуться на станцию, и там провести остаток ночи до утра, дождаться нужного нам поезда.
Позже я узнал, что какие-то офицеры подожгли это сборище клопов вместе с гостиницей.
В Пушкино я сообщил, что вакантных мест нет (как хорошо, что связь в то время была никудышная), и что я даже согласен убыть на тяжелые танки, так как знаком с ними еще на фронте.
К моему счастью, меня направили в г. Загорск, в деревню Тураково, где в то время размещалась 43-я танковая Верхнеднепровская бригада, в составе которой был 246 тяжелый танкосамоходный полк. Деревня находилась в 8-ми километрах от Загорска.
Прибыл я туда как раз перед обедом. Стояла сильная жара. Стал искать штаб бригады. Проходящие мимо солдаты указали мне направление.
Подходя к штабу – большому деревянному дому, издали увидел странную картину – за забором, на приусадебном участке, группа солдат с миноискателями что-то искала.
Они шеренгой шли по траве и прощупывали каждый метр земли. На тропинке, ведущей к дому, стоял высокий пожилой полковник и рядом с ним полковник пониже ростом и широкий в плечах.
Я стоял у забора и, наблюдая за происходящим, услышал, как полковник, тот , что пониже, сказал солдатам- саперам: «Кто найдет – получит 10-ть суток отпуска».
Солдаты старались, я выжидал. Мне уже подсказали, что тот низкий – командир бригады, фамилия его Тимченко, а тот, кто повыше – полковник Золотарев – начальник политотдела бригады.
Раздался радостный возглас солдата: «Нашел!». В руке он держал довольно большой золотой крест на ленте.
Как я потом узнал, это был золотой крест – награда английской королевы полковнику Тимченко за взятие Кенигсберга.
Тимченко и его спутник оживились, стали веселы.
Я решился идти докладывать. Открыв калитку, подошел к Тимченко и доложил ему о прибытии. Мы зашли все вместе в дом. Командир бригады сал меня расспрашивать о моей службе.
Потом я познакомился с командиром 264 танкосамоходного полка – подполковником Чубур.
Начиная с 1946 года, я регулярно участвовал в парадах на Красной площади в Москве. Наша бригада в последствии влилась уже как 43 танковый полк в состав 4-й танковой дивизии, которая в свою очередь была создана на базе 4-го танкового корпуса. Эта дивизия стала парадной, и ее постоянным местом дислокации стал военный городок на окраине Наро-Фоминска.

Прошли годы. Я перешел служить в 13-й гвардейский танковый полк этой же дивизии, где и закончил свою службу.
Когда я начал служить в должности помощника начальника штаба полка по строевой части, получил доступ к своему личному делу.
Изучая его, убедился, что меня преследовал злой рок в части получения мною начального и последующих офицерских воинских званий, вплоть до старшего лейтенанта.
Началось все от первичного воинского звания младший лейтенант, когда я закончил училище. Я об этом уже упоминал.
Прошло уже несколько лет после окончания войны, а я все продолжал ходить в звании младший лейтенант. Все вокруг меня удивлялись – почему это так. Как-то, еще не будучи помначштаба полка, я зашел в строевую часть и спросил у помощника начальника штаба, почему мне не присваивают очередное воинское звание. Он мне ответил, что сам ничего не понимает.
Мои представления на звание почему-то отсылают назад. И так повторялось несколько раз. Я понял, что попал в бюрократическую машину, из которой не так –то просто выпутаться.
Наконец, меня вызвали в штаб и объявили, что я могу сейчас же надеть погоны лейтенанта, так как выяснилось, что воинское звание мне было присвоено еще в январе 1945 года.
В связи с этим мне полагались деньги за несколько лет, которые составляли разницу в оплате.
Теперь, когда это стало известно том, что я старший лейтенант, то послали на меня представление на присвоение звания старший лейтенант. Через пару месяцев я уже был старшим лейтенантом.
А пока, получив полагающуюся мне большую сумму денег, был вызван к полковнику Золотареву. Он поздравил меня с неожиданным сюрпризом и объявил мне, что отпускает меня по этому случаю в отпуск на 10-ть суток.
Долго не мешкая, я собрался и, взяв билет на самолет, полетел домой, в Киев.
Так вот, спустя много лет после этого события, изучая свое личное дело, я вновь вспомнил о злоключениях, связанных с моими воинскими званиями.

В мае 1945 года совершенно неожиданно, получил письмо из Группы советских войск в Германии от моего фронтового друга – Мусанифа Нияза. Как я был тогда счастлив!
Отправил ему свою фотографию и письмо. К сожалению, на этом наша связь прекратилась.
И еще. Однажды я написал письмо в Генеральный штаб СА с просьбой разыскать моего бывшего сослуживца – командира батареи Цветкова Михаила. Мне пришел ответ, что он умер в 50-х годах, причем в ответе не было никаких пояснений.
Был еще один случай, напомнивший мне о войне. Однажды я шел в баню в военном городке, в Наро-Фоминске. Меня прямо на улице остановил молодой офицер с женой. Офицер мне сказал, что он где-то меня видел, что у него сильная зрительная память.
Я был несколько удивлен и стал его расспрашивать, где он служил. Он мне ответил, что служил только в одном полку в городе Порт-Артур, на Дальнем Востоке, и этот полк – 1022 самоходный артиллерийский полк.
Оказывается, он видел меня на портрете в клубе, на схеме боевого пути полка.
С тех пор и вот уже много лет меня не оставляет мечта – найти моих фронтовых друзей, или их родственников.
На этом я свои записи прекращаю. Можно было бы описать много интересного о моей 30-ти летней службе, но на это уже нет сил.
Иерусалим, 1998- 2010 г.г.