Наконец пришел день, когда мне нужно было уезжать в г. Свердловск.
Мне предстояло сначала заехать в Москву, и оттуда уже ехать на Уралмаш.
На вокзал меня провожали мои родные и бывший преподаватель топографии подполковник Обидин. Он попросил меня отвезти в Москву мешочек с фасолью, горохом и еще с чем-то и передать это его жене и дочери, которые уехали в Москву.
Он снабдил меня адресом. Дочь его – Неля, с которой я учился в одном классе на станции Разбойщина, готовилась в Москве поступать на юридический факультет.
Билета на поезд у меня не было, меня втиснули в отходящий, переполненный военными вагон. Сначала я ехал зажатый со всех сторон в тамбуре, затем мне удалось втиснуться в вагон.
При подъезде к Конотопу наш вагон загорелся. Когда поезд въезжал на станцию Конотоп, одна часть вагона пылала вовсю, но паники особой не было, так как открыли обе двери, и пассажиры стали выскакивать на платформу.
В спешке я забыл мешок, который сгорел вместе с вагоном.
Тушить вагон было нечем, и потому все просто наблюдали за тем, как он горит.
Потом поезд расцепили и убрали сгоревший вагон. Пассажиры долго ждали, пока нас снова не посадят в этот же поезд.
Приехал я в Москву без поклажи, которую мне передали. Я все рассказал Нелли и ее матери и чувствовал себя виноватым перед ними. Переночевал у них и на следующий день отправился в Свердловск. Был уже июнь 1944 года.
Когда прибыл в учебный цент при Уралмаше, узнал, что один из наших офицеров погиб на пути к городу. Он сел на попутную машину, которая везла танковые моторы. По дороге на завод машина съехала в кювет, накренилась, и моторы съехали и задавили лейтенанта.
Во второй раз я оказался в общежитии учебного центра.
Однажды, когда я, сидя на верхних деревянных нарах, пришивал к гимнастерке подворотничок, услышал, что кто-то называет мою фамилию. Кто-то меня искал.
Я соскочил с нар и увидел пред собой высокого стройного офицера, который меня разыскивал. Он представился и сказал, что он командир батареи, в которой я буду командиром машины на его самоходке. Фамилия этого офицера была – Михаил Цветков, воинское звание – старший лейтенант.
Позже я узнал, что до войны он окончил кораблестроительный институт в г. Ленинград. Он воевал под Сталинградом на танке. Был награжден орденом «Красной Звезды», который ему вручал в Кремле сам Калинин. В это время это было исключительной редкостью.
В учебном центре мы обучали свои экипажи, с которыми потом убыли на фронт.
Что происходило в период между обучением и прибытием на фронт – не помню.
Запомнилось только, что наш эшелон разгрузился на станции Пушкино в Подмосковье, в центре самоходной артиллерии.
В Пушкино, на полигоне, мы стреляли, занимались вождением.
Однажды, на марше случилось «ЧП». Наш заместитель командира батареи – техник-лейтенант, сам сел за рычаги. Механик вместе с наводчиком улеглись на трансмиссию под брезентом и так ехали долгое время. В одном месте техник разогнал машину и на небольшом мосту через ручей, свалился с моста. Во время падения танк перевернулся и упал в ручей «на спину». Все, кто шел сзади, остановились и высыпали на берег ручья.
Нужно было перевернуть танк и поставить на гусеницы, но этого долгое время никак не удавалось сделать. Съехалось начальство и только по прошествии нескольких часов удалось- таки с помощью тягача вернуть танк в нормальное положение.
Когда, заглянули внутрь, то увидели под брезентом два трупа. Техник благополучно вылез через люк механика. Больше мы техника не видели.
(Сейчас, когда я сделал эту запись, вспомнил, что описанный случай произошел не в июне 1944 года, а годом раньше, когда мы также готовились перед отправкой на 1-й Украинский фронт. Происходило это осенью 1943 года, уже начались первые заморозки. Думаю, что от перестановки мест слагаемых результат не меняется, поэтому я и решил оставить все как есть – пусть эта запись останется там, где она есть. Сейчас, по прошествии стольких лет, это уже не столь важно в историческом плане).

Пока шла учеба, офицеров отпускали в Москву почти каждый день в течение месяца, или даже больше.
Помню, что в эти дни был часто в гостях у Обидиных, много раз ночевал у них.
Офицерам в центре выдавали талоны на обед. С таким талоном я мог посещать ресторан в Москве и там обедать. Часто, посещая этот ресторан вечером, мы добавляли к этим талонам деньги и пировали в большом зале.
До сих пор помню на высоком потолке красивую картину, нарисованную маслом каким-то знаменитым художником.
Еще запомнилось мне, что в ресторане офицеры-фронтовики всегда что-нибудь меняли. В ход шло все, что, что хоть чем-то привлекало к себе внимание: оригинальные зажигалки, финские ножи, морские кортики и даже миниатюрные пистолеты.
Не помню, на что я выменял себе морской кортик и зажигалку виде артиллерийского снаряда. Позже оказалось, что мой кортик просто театральная бутафория.
С кортиком и зажигалкой расстался где-то на фронте, кому-то подарил, но потом у меня появился трофейный финский нож и курительная трубка.
У Обидиных как-то был на свадьбе их соседки и одного полковника - военного атташе, приехавшего из Ирана. Впервые там попробовал огромные душистые персики. Там же Неля познакомила меня со своей подругой, толстой девушкой – внучкой президента Чехословакии – Бенеша. Я был этому очень удивлен, но для них, девушек, это было обычное явление – Обидины жили рядом с Чехословацким посольством, и девочки вместе поступали в один институт. Звали эту внучку Акмира.
В эти дни в Москве в кинатеатрах шел фильм «Жди меня». Они купили билеты в кинотеатр, который был чуть ниже Лубянской площади, и мы пошли смотреть этот фильм.
Перед началом сеанса на сцене выступала артистка Серова и артист Свердлин. Исполнитель главной роли – Блинов к тому времени уже умер, он умер в 1943 году.

В эти дни у меня начали болеть глаза. Это было последствием моей езды на танке зимой в непогоду. От Курского вокзала я добрался до госпиталя им. Бурденко. Там меня осмотрела женщина-офтальмолог, и сказала мне, что нужно лечить глаза пока не поздно. У меня был блюфарит и коньюктивит одновременно.
Я начал ходить к ней на лечение ежедневно. Запомнилось мне, что в процессе лечения она вырывала мне ресницы пинцетом. Боль была страшная, но я терпел.
И до сей поры я так и не знаю, насколько эффективен был такой вид лечения, и нужно ли он был вообще. После посещения врача я ходил по улицам с накрашенными зеленкой глазами так, что на меня все обращали внимание.
В эти дни в Москве было еще одно запоминающееся событие. По улице Горького проводили пленных немцев. Это был уже июль 1944 года.
В эти дни заболел подполковник Обидин, который уже, будучи нездоровым, прибыл из Киева в Москву. Болезнь его развивалась стремительно. У него был рак печени. Я видел его за несколько дней до смерти и моего отъезда на фронт.
Когда я его увидел, он лежал в какой-то, как мне показалось, детской кроватке с сеткой; он был черно-коричневого цвета и странно маленьким, ссохшимся.
Уже после войны, в 1946 году, по пути в отпуск, я заехал к Обидиным и узнал, что он умер вскоре после моего отъезда, в начале августа 1944 года.

Наконец, пришло время отправляться на фронт.
Это было во второй половине августа 1944 года. Как грузились на платформы, е помню. Запомнились мне некоторые эпизоды в пути следования на фронт. От Белорусского вокзала наш эшелон с танками мчался на запад. На какой фронт нас доставят, никто не знал.
Погода была теплой, поэтому большую часть дня, во время движения мы проводили на платформах, рядом с техникой, а к вечеру перебирались в теплушки. В теплушках, на печках-буржуйках варили концентраты: из пшена, гречневой каши. Добавляли туда сало. Такая еда мне очень нравилась.
В дневное время, когда проезжали по местам, где недавно шли бои, видели останки нашей старой бронетехники, артиллерийских орудий, полу сгоревшие вагоны и платформы, валявшиеся вдоль железнодорожных путей.
Кое-где эшелон шел так медленно, что можно было соскочить с платформы и идти рядом с поездом. Многие соскакивали, рвали цветы и – назад.
В одном месте мы проезжали мимо большого пакгауза, где наши платформы шли на одном уровне с настилом.
Какой-то наш танкист спрыгнул на настил и мгновенно юркнул в открытые ворота пакгауза и через пол минуты выскочил оттуда в обнимку с бутылей. Как потом стало известно, в бутыле был спирт медицинский. Как раз поезд стал набирать скорость, когда наш вор благополучно поставил бутыль на платформу и впрыгнул на нее сам.
Все мы смотрели на удаляющийся пакгауз и увидели, как несколько рабочих бегали по настилу и махала руками в нашу сторону. Ситуация была неприятной. Начальник нашего эшелона, по-видимому, еще не знал о случившемся. Все равно, на ходу никто не стал разбираться. Вскоре эшелон мчался уже на большой скорости. Через некоторое время я увидел, как танкисты предают для каждого экипажа котелки и фляги со спиртом, и мой экипаж получил свою долю.
На всякий случай флягу со спиртом спрятали в казенник пушки.
Предосторожность оказалась не лишней. Когда поезд подходил медленно к какой-то крупной железнодорожной станции, мы увидели на ж.д. платформах много вооруженных солдат и офицеров, ожидающих наш эшелон.
Когда поезд остановился, начальник эшелона соскочил и представился военному коменданту станции. Они о чем-то поговорили, и сразу солдаты стали осматривать платформы, заглядывать под танки. Кое-где они даже лазили в танки, но это вызвало у солдат неприязнь, так как в танке они ни в чем разобраться не могли.
Бутыль еще до подъезда к станции была выброшена на ходу. Всем было ясно, что никто не возьмет на себя ответственность за задержку эшелона. Наш эшелон медленно отошел от станции, и мы все вздохнули свободно. Теперь уже наш начальник эшелона стал искать танкиста, который похитил бутыль со спиртом. Нашел. Оказался какой-то механик с уголовным прошлым. По-моему, никаких мер к нему принято не было.
Однажды, в солнечную погоду, где-то в поле, остановились и стали разгружаться на временно сооруженной эстакаде, которая позволяла одновременно сходить с платформы нескольким танкам. Поезд медленно двигался вдоль рампы, танки сползали с платформы. Быстро построились в колонну и двинулись в сторону леса. Как потом выяснилось, все это происходило недалеко от станции Шауляй.
Марш был недолгим. Мы остановились в лесу, вблизи какого-то хутора. Здесь недавно были бои, местного населения не было.
В этом лесу в сентябре 1944 года состоялось знакомство нас, вновь прибывших, с командиром 1022 самоходного полка подполковником Леоновым, начальником штаба Ломоносовым и другими офицерами. Полк вышел на формирование.
По лесу бродило много коров, они страшно мычали, вымя у них разбухли – они были не доены. Некоторые танкисты разбрелись по лесу с ведрами – оттуда вернулись с полыми теплым молоком.
В группе офицеров я и мой командир батареи Цветков познакомились с лейтенантом Мусанифов Ниязом, командиром одной из батарей. В последствии мы стали все трое дружить и в свободное время встречались.
Однажды, во время встречи, он рассказал мне о редком боевом эпизоде, который произошел недавно.
Как-то батарея Мусанифа шла по лесной дороге. Колея была очень глубокой, ни в право, ни влево нельзя было выехать - только вперед, или назад. Машины шли одна за другой в колонне, впереди, на головной – Мусаниф. Как обычно он стоял в открытом люке ногами на сиденье заряжающего. Внезапно, в сотне метров впереди от себя увидел «тигра». Механик ничего не видел. Механик не своим голосом закричал : «Стреляй!». Наводчик, почти не целясь, тут же выстрелил и попал в танк. Но в стволе был осколочный снаряд. Мусаниф мгновенно понял, что следующий выстрел – за «тигром».
Он опять закричал: «Назад, заряжай бронебойным!». Механик дернул назад и таранил сзади идущую самоходку и сломал ей подъемный механизм. В этот момент Мусаниф нагнулся, чтобы его слышали. Раздался выстрел «тигра» и снаряд пробил люк, где он только что стоял. Осколки – целый пучок мелких осколков от брони попали ему в спину. Он заорал: «Бей бронебойным!». Наводчик выстрелил и попал «тигру « под пушку. Тигр загорелся, экипаж выскочил, и по нему открыли огонь экипажи задних машин, которые прибежали когда машина Мусанифа протаранил заднюю.
Возле горящего «тигра» валялись три трупа, один из них – офицер с железным крестом. Мусанифу в санчасти выдергивали десятки осколков и смазывали раны йодом. От боли он стонал и ругался, его держали санитары.
За этот случай он был награжден орденом «Красного знамени». Трофейный железный крест хранился у командира полка.