Я вернулся к штабу, познакомился с начальником тыла полка – майором, фамилию которого теперь уже не помню, как и многие другие имена и фамилии.
Я должен был ехать в кузове, на куше сена. В подавленном состоянии я взобрался наверх. Колонна двинулась в путь, и я сразу понял, какую допустил глупость. Мне нужно было потребовать полушубок, чтобы не мерзнуть в дороге, но я этого не сделал и всю дорогу зарывался в сено.
Ехали долго. Ко всему еще в дороге сильно трясло, шоссе было разбито. Мы мчались в Киеву.
На заснеженные, в сугробах улицы въехали уже в темноте. Так он мне и запомнился – как в первый раз, так и в последующие дни пребывания – темным и без фонарей.
Машины остановились у небольшого двухэтажного дома. Майор вышел из кабины и позвал меня с собой. Машины уехали, вероятно, на продбазу. Мы стали подниматься по лестнице.
По дороге майор объяснил, что приехал домой. Долго пришлось стучать, наконец, дверь приоткрылась, и женщина на пороге бросилась в объятья мужа. Слезы, причитания продолжались еще долго.
В большой комнате майор познакомил меня с женой. Сели за стол в кухне. Немного выпили. Что ели не помню. Повели меня спать в большую комнату на диван. От выпитого и тепла я уснул как убитый.
Утром меня разбудили завтракать, но это уже было не утро, а вторая половина дня.
После обеда майор предложил мне отправиться к себе на квартиру. Разобравшись в каком районе мы находимся, я понял, что путь у меня будет долгим.

Я шел по неочищенным улицам, все ближе приближаясь к цели.
Уже в полной темноте приблизился к нашему дому. По пути я совершенно не видел людей. Прошел месяц, а может чуть больше со дня взятия Киева – на дворе был декабрь, это я запомнил хорошо.
По черной лестнице, в абсолютной темноте, на ощупь, спускался вниз к своему коридору. Кругом мертвая тишина. В коридоре было чуть светлее, из двух окон в начале и в конце коридора шел тусклый свет со двора.
Подошел к комнате №16 – это наша комната, где я вырос, где жил с самого рождения.
Стучу в дверь. Проходят минуты, никто не отвечает. Опять стучу и прислушиваюсь. Какой-то шорох за дверью, но никто не отвечает. Повторяю стук, но по-прежнему никто не открывает. Время идет и никакого сдвига. «Сколько сейчас времени,- подумал я, - темень на улице не означает, что уже глубокая ночь».
Поворачиваюсь спиной к двери и стучу ногой; дверь сотрясается, но не открывается.
Кто-то из соседей в коридоре приоткрывает дверь и спрашивает, кто стучит, и что нужно.
Объясняю, что приехал с фронта и хочу попасть к себе домой. Этот кто-то отвечает, чтобы я прекратил стучать, так как они - те, кто находится в моей квартире, не откроют.
Тогда я спрашиваю у голоса из противоположной двери, кто теперь живет в нашей комнате.
Мне отвечают, что живут в нашей комнате две монашки, которых не выкурить никаким способом, и они днем никому не открывают. Дверь соседей напротив захлопывается.
Я не отхожу от своей двери и кричу монашкам, чтобы открыли, я ничего не сделаю, но если не откроют, то подорву дверь гранатой.
У меня действительно была лимонка в кармане и за пазухой пистолет «ТТ».
Вскоре я понял, что нужно уходить – незачем мне искать приключений, вполне могли позвать солдат из комендатуры.
Когда уходил, встретилась мне женщина, которая стояла у окна, я разглядел ее. Это была наша дворничиха по фамилии Ганжа. До войны она жила на первом этаже.
Я ей сказал, кто я.
Она пригласила меня к себе. Теперь она жила на втором этаже, где до войны жила еврейская семья.
Я зашел к ней, она усадила меня за стол с тала мне рассказывать, что было при немцах.
Я прежде всего спрашивал ее о том, где наша домработница Дуня, на которую мы оставили квартиру. Дуня была башкиркой, приехала в Киев из Башкирии и устроилась у нас домработницей. Смотрела за мной и моей сестрой Лилей. Была очень добрая. По возрасту ей было лет 20-ть. Перед самой войной она встречалась с молодым человеком.
Оказалось, что еще до прихода немцев ее нашли в нашей комнате мертвой, она умерла при родах, из-за того, что никто ей не помог.
Дворничиха рассказала мне и о тех старых жильцах нашего дома, кого угнали в Бабий Яр и кого поубивали прямо в квартире.
Во время разговора я все время думал про себя – почему она живет на втором этаже. Вдруг я обратил внимание на люстру, которая висела в комнате. В ней я сразу узнал нашу люстру, которую я видел ежедневно в нашей квартире в довоенное время.
Ганжа заметила мой настороженный взгляд и смутилась. Я не стал разоблачать ее и сделал вид, что не узнал люстру.
От дворничихи я пошел посмотреть квартиру моей тети в соседнем дворе. Уже действительно была очень глубокая ночь, и я шел по пустынной улице. Это даже была не улица, а проходная часть соседнего с нами двора. Подошел к мостику через трех этажный провал и увидел двух жителей дома, которых сразу узнал, так как до войны они были вполне взрослыми. Это были братья-близнецы, которых почему-то всегда называли «Слесари». Они угрюмо посмотрели на меня и конечно не узнали.
Позже я узнал, что они оставались при немцах, но чем занимались, я не узнал.
Поднявшись на 2-й этаж, постучал в дверь. Мне никто не открыл, и я решил, что стучать бесполезно – ночью никто мне не откроет. Хотел было уже уходить совсем, но услышав шум примуса, заглянул на парадную лестницу, которой до войны никто не пользовался.
Лестница была широкой. Лестничные марши шли по квадрату от первого этажа до четвертого.
Прямо против меня на лестнице был сделан шалаш из одеял и всякого тряпья. Возле горящего примуса сидела пожилая седая женщина, рядом девочка лет 12-ти. Я сразу узнал нашу соседку по дому. Это была Дроваль с дочкой.
Я подошел к ним и очень их напугал. Когда сказал им, кто я, Дроваль заголосила, и мне пришлось ее успокаивать.
С ее слов я узнал, что квартира ее занята чужими людьми, как и наша. Когда началась война, ее мужа и сына мобилизовали в армию. Чтобы не умереть с голоду она с дочерью ушла в деревню. Возвратилась после 7-го ноября, квартира уже была занята. Теперь живет на лестнице и ждет когда выселят жильцов с ее квартиры. От мужа и сына - никаких вестей.
На примусе у них уже варился суп. Как только он сварился, она угостила меня горячим фасолевым супом, который был очень кстати. От нее я ушел чуть свет. Еле добрался до дома майора к середине дня.
Продовольствие было получено, нужно было ехать. Пообедали и стали собираться в дорогу. Несколько машин груженных продуктами уже стояли под домом. Майор оставил своей жене кучу продуктов, попрощался, и мы поехали.
Как доехали, совершенно не помню.
Наш полк к тому времени убыл на формирование, а я был передан в другой полк, получил самоходку с новым экипажем и опять в поход на сближение с немцами.
Где-то на стоянке я заболел, поднялась температура. Почему-то я жил в каком-то шалаше, лежал, кутался в свою шубу, к врачу не обращался.
Как-то пришел командир полка, которого я увидел впервые. Он стал выговаривать мне за то, что я не брит. Фамилия командира полка была Золтан.
Еще долго мы стояли в лесу. Я поправился после болезни. Страшная напасть преследовала нас – это были вши, как мы в шутку называли их «автоматчиками». Спасения от них не было никакого. На Украине не было бань у местных жителей, а походных бань было так мало, что мы их практически не видели.
Солдаты и офицеры начали роптать, требовать, чтобы начальство, которое тоже, надо сказать, страдало от вшей, приняло какое-либо решение.
Вшей мы набирались в украинских хатах, где порой приходилось ночевать.
Наконец, нашлись умельцы, которые придумали и осуществили способ борьбы со вшами.
Была дана команда всем, без исключения, принять участие в борьбе с врагом №2.
Разделились на две группы. Первая – занималась изготовлением вошебойки из 200 литровой бочки с элементами танковых деталей.
У бочки срезали верхнюю часть, там, где находилась пробка, но верхнее ребро оставалось невредимым. В бочку на дно заталкивалась канитель из стальной проволоки. Эта канитель занимала одну треть бочки. В бочку почти к самому дну опускали датчик термометра, вывинченного из танкового водяного радиатора. Тросик выводился наружу и сам термометр вешался на забитый в землю рядом с бочкой штырь.
В бочку на дно заливалось немного воды - 2-3 ведра, и после этого бочку наполняли нижним бельем, заранее помеченным инициалами и фамилией, чтобы не было путаницы.
Сверху бочка закрывалась тройным слоем солдатских плащ-накидок.
Плащ-накидки привязывались телефонным кабелем и стягивались путем закручивания телефонного провода с помощью палки.
Бочку ставили на небольшой постамент из камней и под ней разводили костер.
Вода быстро закипала, и образовавшийся пар делал свое дело. Пар из под накидок частично прорывался, но не сильно. Главное – нужно было очень внимательно следить за температурой пара. После того, так термометр показывал предельную температуру – 105 – 110 градусов, нужно было еще немного выждать, чтобы воздействие на вшей было стопроцентным. В такой бане разбухали и лопались.
На соседней поляне вторая группа жгла огромный костер и в теплой зоне раздевались до гола и, сидя на еловом лапнике, делали отметки – каждый на своем белье.
Туту же мылись на открытом воздухе. Температура воздуха возле этого большого костра была терпимая, а поблизости от костра было даже жарко.
После пропарки белье из бочки вываливалось наружу и в соответствии с метками попадало к своим хозяевам. Тщательно вытрусив белье, мы надевали его на себя после такой импровизированной бани.
Так мы спасались от злейших наших врагов.
В это время на Украине было много случаев заболевания тифом, но у нас в полку не было ни одного случая. Инициатива нашего полка была подхвачена другими.
Где-то под Малинном, ночью, мы заняли оборону, замаскировались снегом.
Утро началось с неприятностей. Мы обнаружили, что наши пушки не опускаются из походного положения. Оказывается, под пушкой, в лунке оказался лед. Накануне моросил дождик со снегом, а наутро – небольшой морозец. Что делать?
Пыжились зажечь паяльную лампу, которая была одна на всю батарею, не получилось. Начали жечь прямо под пушкой паклю, смоченную в солярке (газойле).
Но самым верным способом оказалось долбление льда всеми доступными способами. Кое-как избавились от льда и привели пушки в боевую готовность.
Днем, на короткое время вышло солнце.
Кто-то крикнул – «Рама!». Если прилетает «Рама» - жди неприятностей. «Рама» - очень маневренный самолет. Ни разу не видел и не слышал, чтобы его сбивали.
Этот немецкий самолет-разведчик с двойным фюзеляжем наводил страх на войска, потому что вслед за его пролетом обязательно начинался обстрел немецкой артиллерии. Или налет авиации.
На этот раз «Рама» сбросила на наши позиции кучу листовок, которые представляли собой картонные складные книжечки с картинками и надписи крупными буквами на русском языке. Картинки были цветными. На первом листке было написано: «Русский солдат, переходи к нам! Для перехода выбери ночное время!».
Надписи сопровождались рисунками. На первом рисунке бородатый солдат отбрасывает в сторону винтовку. Дальше – солдат пролазит под проволокой. Затем – солдат с поднятыми руками, в одной руке эта листовка, идет к немцам. Сама листовка должна была служить пропуском. На какой-то странице, на рисунке, разукрашенная баба в нарядной одежде встречает солдата с блюдом, на котором дымятся блины. Рядом с бабой собачка, стоящая в стойке на двух лапках.
Разглядывая их, все смеялись и очень жалели, что листовки выполнены на картоне. Если бы на тонкой бумаге, то пригодилась бы для известных целей. Очень жалею, что не сохранил на память эту листовку. В то же время держать ее в ту пору было небезопасно.

Сейчас возможности Интернета шагнули так далеко, что стоило только набрать в командной строке слова, «немецкая листовка», как появилось много различных вариантов листовок. Привожу ниже только одну картинку из найденных в Интернете.

Однажды разнесся слух, что приехал военторг. Это было событие. Офицеры оставили свои экипажи, и пошли к машинам военторга в надежде купить что-нибудь необычное. Каково же было наше удивление, когда мы узнали, что в продаже остался один одеколон. Штабные до нас постарались, растащили всю водку , папиросы, конфеты. Мы вызвали начальника военторга и предъявили ему претензии – почему для нас, танкистов, ничего не оставили. Наша ругань не особенно его смутила, так как командир полка и штабные офицеры были всем обеспечены.
От нечего делать купили тройной одеколон. По дороге один из офицеров выхватил у меня одеколон и сказал: «Не волнуйся, сейчас мы все организуем».
В землянке, в большой круглый котелок слили весь одеколон и доли воду, от чего над котелком образовалась пахучая белая пена. От этого запаха меня затошнило , и я не стал пить этот напиток.
Офицеры пили и закусывали рыбными консервами. В землянке стоял отвратительный запах одеколона в смеси с тухлым запахом несвежих консервов.
Обида на военторг прошла и все стали рассказывать анекдоты про военторг.
Шло наступление по всему фронту.
Житомир был уже давно освобожден во второй раз (Освобожден 31 декабря 1943 года войсками 1-го Украинского фронта в ходе Житомирско-Бердичевской наступательной операции.). Мы снова были на марше. На этот раз шли днем. В одном месте шли по опушке леса на краю оврага, должны были выйти на дорогу. Слева от нас, в низине, шли войска: пехота, артиллерия, обозные с кухнями.
Вдруг за нашими спинами появились немецкие «фоке-вульфы», они шли цепочкой, один за другим и бомбили войска прямо перед нами. Заходы самолетов шли один за другими. Это было идеальное место для бомбежки. Нашим войскам некуда было деваться. Мы видели, как гибнут люди, лошади и машины, но ничем не могли помочь. Наши войска попали в самый настоящий котел. Страшно было смотреть на все это.
Стрелять мы, совершено, не могли, могли только наблюдать. Заходы на бомбежку продолжались с полчаса, и этого было достаточно, чтобы убить и ранить сотни солдат и лошадей.
Долго я не мог понять, почему допустили такое скопление войск на этом пятачке, откуда нельзя было уйти в сторону. Кажется, это было в середине или в конце января 1944 года.
Мы шли по бездорожью и остановились в роще, рассредоточились. Спустя некоторое время мы узнали, что за высоким пригорком огромного поля была деревня и в ней находились немцы.
Готовили танки к бою, но тылы наши безнадежно отстали. Ждали боеприпасы и кухню. Это был, пожалуй, первый и единственный случай, когда мы оказались без кухни. Около трех суток мы ничего не получали из еде. Конечно, у каждого экипажа были какие-то запасы, но они быстро подошли к концу. Все были голодны, даже полковое начальство. Солдаты стали слоняться от экипажа к экипажу в поисках сухарей, но и их ни у кого не было.
Один из танкистов, после недолгого совещания, обвешал себя гранатами, взял автомат, и как только стемнело, пошел в деревню, что за бугром.
Этот солдат шел без разрешения начальства, надеялся достать еду для своего экипажа.
Рано утром, кто не спал, увидели, как по полю к нам приближается наш солдат с жеребенком на привязи.
Он сообщил собравшимся, что немцев в деревне давно уже нет. Уходя из деревни, они прихватили с собой всю живность, нашелся только один жеребенок.
Участь жеребенка была решена. Этот же солдат отвел жеребенка в кустарник, приложил к уху пистолет, выстрелил, и жеребенок пал, как подкошенный.
Вскоре его разделали, и по нашему расположению разнесся приторный сладковатый запах конского мяса. Все экипажи получили свою долю и варили мясо в ведрах. Этот запах вызвал у меня тошноту, но когда мне принесли котелок с дымящимся куском мяса, решил попробовать, так как мне было стыдно показывать свою слабость.
Только я поднес ко рту ложку с конским варевом, меня тут же вырвало.
Бросив котелок, я побежал в кусты.
Кухня наша все же в этот день приехала, так что потом я ел за троих и не обращая внимания, что старшину и повара осыпают проклятиями.
Поскольку немцы отступили, наш полк начал преследование.
На каком-то этапе остановились в какой-то деревне.
На этот раз ночевали в самой большой хате. Только разоспались, нас стали поднимать по тревоге. Очень не хотелось покидать жарко натопленную хату.
В большой комнате, где спали на полу, на сене, быстро убрали все лишнее, поставили в центре большой стол, вокруг скамейки.
Командир полка разостлал на столе карту, приказал всем офицерам достать свои склейки и следить за постановкой задачи.
Некоторые офицеры сидели на подоконниках. Мне не очень было понятно, что говорил командир полка, так как я не знал даже, где мы находимся. Карта мне была не нужна, как и другим командирам самоходок. Задача в основном ставилась командирам батарей.
Внезапно все вздрогнули от резкого треска.
Один из командиров батарей, сидевший на подоконнике, занимался странным делом – он вытащил из кармана лимонку, вывинтил из нее запал и этот блестящий как золото сердечник стал ковырять булавкой.
Этот запал и взорвался с треском в левой руке офицера.
Всех это ошеломило. А комбат, как ни в чем не бывало, поднял окровавленную руку и показал всем присутствующим – пальцев на руке не было.
Командир полка страшно выругался матом и велел срочно отправить хулигана к врачу.
Еще долго он ругался и проклинал одного из лучших своих офицеров.
Из всего совещания я понял, что мы будем ночью брать большое село Жеребки.
Было очень темно, ничего не было видно. Как в такой темноте вести танк и не свалиться куда-нибудь, было непонятно.
По сигналу ринулись вперед. Кто справа, кто слева – я ничего не видел.
Стреляли из пушки осколочными по вспышкам, по источникам пулеметных трасс. По нам били в основном из стрелкового оружия. Нельзя было высунуть голову из люка, пришлось люк закрыть. В такой тьме в перископ ничего не было видно. Молю механика ехать осторожно, не свалиться в овраг.
Огонь ослаб. Я открыл люк и увидел, что мы на задах деревенских хат, в самом селе.
Медленно вышли на сельскую улицу. Возле танка вижу проходящих солдат – пехота уже хозяйничала в селе, разбрелась по хатам.
Остаток ночи были в селе и не знали что дальше. Танки рассредоточились по селу и маскировались под прикрытием хат.
Увидел медленно ползущую тяжелую самоходку СУ-152.
Когда рассвело, я вылез из машины и зашел в хату погреться. В хате было много офицеров и солдат пехоты. Курили, болтали о всякой ерунде, и никто не ожидал развязки.
Свист и разрывы бомб прервали наши разговоры. Нас бомбят. Рухнула труба нашей хаты, образовались дыры в стенах.
Все метались, рвались на выход. Какой-то солдатик, щуплый, худенький, с большими глазами бросился ко мне и стал кричать: «Дяденька, спасите меня!» Я крикнул, чтобы он бежал в проем стены на улицу.
Мы вместе выскочили на улицу, и я бросился сначала под свой танк, затем вскочил сзади на трансмиссию и - в люк.
Что было с солдатиком, не знаю. Подумал – почему он назвал меня дяденька. Наверняка он мой ровесник. Я всегда вспоминаю его страшное выражение лица с тоской в глазах.
Над нами летали черные «Юнкерсы» на низкой высоте и сыпали бомбы. Мы стояли на месте и не знали что делать. Никаких команд не было.
Я внимательно наблюдал за другими машинами и вдруг увидел, что все двинулись на выход из села. Впереди идущие машины свернули в чистое поле и я за ними.
Мчались по снежному полю, надрывая моторы. Снег был глубокий. Куда идем – никто не знает. Смотрю – уже рядом пехота. Понял. Что бежим от немцев, которых не видим. Поднимаемся на возвышенное место; справа и слева горят наши танки и самоходки.
В толпе солдат замечаю офицера в белом полушубке с женщиной на руках. Рыжие волосы у нее свисают до земли.
Он поднял руку. Я остановил танк. На броню забираются все, кто рядом. Трогаемся и мчимся туда, куда бегут все. В каком-то месте по моей машине попадает снаряд, или мина – всех разметало по снегу.
Идем дальше. Вдруг мой танк разворачивается на полном ходу и кружит на одном месте. Замечаю клубок гусеницы, намотанных на ленивец.
Второй снаряд попадает в борт, в моторную часть. Моя самоходка загорелась
Кричу экипажу – «Выскакивать!»
Все вылазят через люк механика, прихватив оружие. Все живы и даже не ранены.
Бежим вместе с пехотой. Мои валенки все время слетают с ног.
Потом вижу, что не за чем бежать – за нами никто не гонится.
Быстро идем к высоте, на которой видна наша противотанковая артиллерия. Тогда я впервые увидел 57 мм длинноствольные пушки.
Сразу за пушками лежат в цепи солдаты с автоматами и пулеметами. Офицер в белом полушубке размахивает маузером и кричит: «Пехота, ложись, танкисты – проходи!»
Это был заградотряд. Мы были в шлемах (танковых), нас пропустили в тыл.
Все остатки экипажей собрались в деревне, которая была рядом.
Мы зашли в жарко натопленную хату, и я сразу снял с себя всю одежду и – на русскую печь. Рядом устроились все мои из экипажа. Как я уснул - не помню. Спал, наверное, долго. Проснулся от того, что кто-то бил меня по ногам и кричал диким голосом – «Да проснитесь же Вы, наконец, или стаскивать Вас!?»
Едва понимаю, что от меня хотят. Поднимаюсь и вижу солдата с лампой в руке. Кругом темно, наверное, ночь.
Солдат объясняет мне, что меня вызывает командир полка. Никак не могу полностью прийти в себя. Кое-как разыскиваю свою одежду. Сонным натягиваю на себя ватные брюки, телогрейку, шубу. Никак не могу найти в темноте портянки. Одеваю какие попали под руки. Напяливаю валенки, затем ищу свой шлем.
На ходу спрашиваю у посыльного что случилось., но обозленный солдат молча ведет меня к командиру. Только у избы командира проверяю оружие и полностью привожу себя в порядок.
С тех пор мне часто снились сны, в которых я никак не могу найти свою одежду, особенно шинель. Почему-то всегда во сне моя шинель пропадала, и я ее не находил.
Командир полка не спал, он выглядел страшно уставшим, хотя его лица, если попытаться вспомнить сейчас, то никак не могу.
Я доложил командиру, что прибыл по его приказанию. Он мне: «Сынок, извини, что подняли тебя! Иди, принимай самоходку с экипажем, тебя туда отведут. Там только что убило командира – комсорга полка. Там срезало верхний люк, но я уже дал команду и ремонтники уже на месте, работают. Ну, с Богом!».
В поле, в глубоком снегу чернела моя новая самоходка. На ней копошились люди. Приблизился и увидел, что экипаж занимается уборкой. Внутри танка, под убирающимся сиденьем, под люком, паклей вытирают кровь и выбрасывают ее за борт.
Я поднялся, заглянул в люк. Самого люка не было. Увидел внутри какой-то мешок, который выбрасывали наружу.
Это был мешок с сахаром, который стоял под сиденьем, и который весь был напитан полностью кровью. (Событие это происходило в районе Ямполя, или Янушполя, где по всей округе очень много сахарных заводов).
Я представился экипажу. Знакомство было необычным. Мы закурили, и все наперебой рассказывали мне как был убит их командир:
«После отступления шли в полной темноте, поставили самоходку на огневую позицию. Немецкие Танки, которых не было видно совсем, изредка постреливали в нашу сторону. Огненные шары то и дело неслись в нашу сторону. Мы не отвечали – на таком расстоянии, да еще и не видя танков, стрелять было безрассудно. Наш лейтенант из любопытства решил понаблюдать из открытого люка. Как только он высунул голову из открытого люка, болванка попала в торец люка, у самого шарнира, срезала люк как бритвой и унесла голову лейтенанта. Тело его сползло на днище, из горла хлынула кровь и залила мешок с сахаром, сиденье».
[454x326]