Происходит разрыв колонны. Передние ушли неизвестно куда. Впереди могут быть ответвления дорог, и если еще идет снег, следов танков не видно.

Вдруг я просыпаюсь. Впереди пустота. Черной туши танка, сколько не пялю глаза не видно. Сердце сжимается от страха. Что есть силы, кричу – «Механик, вперед!». Механик просыпается и начинается гонка. Мы жмем вовсю, за нами остаток колонны.
Я - весь внимание – только бы увидеть заветные огоньки.
И вдруг появляется очертание задней части впереди идущей машины. Стоим некоторое время, виден дымок из выхлопных труб. Дымок исчезает – впереди глущат моторы. Мы делаем тоже самое. В тишине отчетливо слышна впереди страшная ругань, кого-то распекают за отставание, за сон. Нас пронесло, мы спасены – кто-то другой принял на себя удар.
Что произошло с нами – никто не узнал.
В эти минуты наступает кратковременное веселье. Я скручиваю цигарку и передаю механику, закуриваем и разговариваем по поводу случившегося. Клянемся, что больше такого не повторится.
Но подобное повторяется еще много раз. Описывая марш наших танкистов, никак не могу вспомнить те моменты, когда происходила заправка горючим наших машин.
Начисто стерлось из памяти процедура заправки машин дизельным топливом, которое мы называли «газойль».
Мы передвигались на большое расстояние не только по дорогам, но и по глубокому снегу, так что расходы горючего были большими. Одно объяснение этому – жизнь танка была короче одной заправки.
Настоящее сближение с немцами произошло все там же, на житомирском направлении в районе д. Тарасовка.
Лет через 20-ть после войны я приезжал на это место, в эту деревню и абсолютно ничего не узнал - все изменилось.
Кроме того, я теперь вспоминаю мысленно ту местность, где воевал зимой, и конечно она не была похожа на ту, что была летом, во время моего посещения.

Мы сосредоточились на опушке леса, впереди была деревня – та самая Тарасовка.
Командир полка полковник Жмакин поставил нам задачу взять деревню без пехоты – пехота отставала и была на подходе.
Ждали сигнала к атаке.
Здесь я делаю отступление в прошлое, чтобы не отойти от истины.
Еще в Свердловске, когда мы жили в учебном центре и готовили свои экипажи, я получил механика – щуплого маленького человечка лет 25-ти.
По национальности он был татарин, говорил по-русски очень плохо, но, вдобавок ко всему, он еще и имел уголовное прошлое.
Вскоре, на танковом полигоне выяснилось, что он очень плохо водит машину, и один раз даже сжег фрикцион.
Но самое страшное произошло в цеху на Уралмаше, когда мы уже полностью укомплектовали машину и готовились к погрузке на платформы. Внезапно мой механик вызвался отправиться за продуктами в дорогу – все экипажи посылали своих людей за продуктами.
Через какое-то время я увидел толпу танкистов, которые со свирепыми лицами гнались по цеху за моим механиком, который быстрым шагом приближался к машине. В руках у него была плащ-накидка, в которую были завернуты 10 буханок краденного хлеба.
Я вовремя вмешался, спас механика от расправы. Оказывается, он прихватил хлеб, предназначенный для других экипажей.
Скандал замяли, но командование учло этот эпизод. В каком-то населенном пункте, перед маршем, моего механика уда-то отправили, а вместо него привели другого. Этот другой – Саша Писарев, мой ровесник, замечательный крестьянский парень из Алтайского края. Я быстро сдружился с ним. Он прекрасно водил машину. Очень хорошо знал устройство танка.
Как-то я его спросил, знает ли он какая у него замечательная фамилия. Он ответил, что знает, но ничего из его произведений не читал. Я сказал ему, что я тоже не читал ничего из его произведений, но знаю, что это литературный критик, который утонул в море будучи совсем молодым.
Саша усмехнулся. Этот разговор состоялся накануне этой первой для нас настоящей атаки, начала которой мы ждали..
Сидя на своих местах в полной готовности, курили, обсуждали предстоящий бой. Ничто не предвещало беды – все были веселы, особенно Саша.
Сигнал ракеты – вперед. Рванули сразу за сигналом. Снег глубокий, машина надрывно ревет, но по снегу идет медленно. Вижу в перископ – идут танки слева и справа, я в центре. Идем на сближение, уже видны дома в деревне. Слева вижу железнодорожную насыпь, за насыпью башни немецких танков, они бьют по нам. Слева и справа горят наши самоходки. Прицельно бьем по танкам с коротких остановок. Все заняты. Один я могу свернуть цигарку. Сую одну в рот наводчику, другую закуриваю сам. Деловито ведем огонь бронебойными.
Вдруг наводчик кричит – «Горит!»
Вижу дым над немецким танком – зажгли!
Через минуту опять крик – «Попал!»
Второй немецкий танк горит за насыпью.
Поворачиваем вправо, ищем проход на деревенскую улицу. Выезжаем и мчимся вдоль улицы, стреляя по бегущим немцам сходу осколочными.
Впереди горит самоходка, немцы слева за домами.
Командую – «Влево, в переулок!» Только повернули, увидел тяжелый набалдашник тигра.
Командую – «Бронебойным», но выстрелить не успел.
Увидел огненную струю из люка механика и дымок из отверстия в люке механика. Болванка прошла через механика Сашу и по ногам наводчика и заряжающего.
Меня спасает казенная часть пушки – я нахожусь по правую сторону пушки.
Пригнувшись. Увидел запрокинутую голову Саши. На днище валяются наводчик и заряжающий. Командую – «Выскакивать!». Первый наводчик, второй замыкающий, я последний.
Мы на снегу. Оглядываюсь на танк и вижу, как снаряд попадает в наклонную броню, как раз в то место, где только что сидел.
Наводчик, задрав кверху ноги, орет от боли. Снимаю с него валенки и пытаюсь бинтовать перебитые обе ноги. Кровь хлещет, и я теряюсь, не знаю с чего начинать. Не знаю, есть ли немцы в хате, что рядом.
Бинтую сначала одну, потом другую ноги наводчика. Бесполезно. Кровь льет из под бинтов. От бессилия не знаю что предпринять. Бросаю наводчика и бегу на улицу. Вижу солдат. Кричу – «Санитара сюда!».
Кто-то бежит ко мне, и мы вместе тащим от танка наводчика. Танк горит, и вот-вот начнут рваться боеприпасы. Затаскиваем наводчика в хату.
Выскакиваю из хаты и ищу заряжающего. Вижу, он сам сидит и бинтует свою оторванную ступню, прилаживает ее к ноге. Он уже вне опасности, вокруг наши солдаты. Я опять в хату. Там уже бинтуют наводчика, наш полковой врач делает ему укол.
За столом солдаты доедают закуску, оставленную немцами. Наливаем стакан шнапса и даем его наводчику. Он выпивает, но опять кричит от боли.
Вышел на улицу и издали увидел своего заряжающего – Никифорова, сидящего над трансмиссией тридцатьчетверки, у которой разорвало пушку. Никофоров уже на ходу. Увидел меня и жестом руки показал, что ступня у него отрезана. Он приподнял забинтованную ногу и помахал мне рукой.
Подъехали штабные машины. Из студебеккера вышел наш командир полка. Он отозвал меня и объявил мне, что весь мой экипаж представлен к награде. Потом приказал мне взять студебеккер и вместе с полковым врачом везти моего наводчика в госпиталь
На плащ-накидке мы погрузили наводчика под тент в кузов машины. Всю дорогу мы гнали машину на бешенной скорости. Всю дорогу наводчик орал и требовал пристрелить его. Доктор делал ему укол морфия, и он на время успокаивался. Я сворачивал ему папиросы и совал в рот, предварительно раскурив их. Проходило каких-то пять – десять минут и все начиналось сначала – крики и требования пристрелить.
Глядя в проем тента, я видел на темнеющем небе отблески горящих танков за много километров от места боев.
Когда ночью горят наши танки, на небе всегда красно-розовое пятно – отблеск огня.
По этим облакам всегда можно точно возвратиться на то место, где подожгли твою машину. Это все равно, что путеводная звезда.
Подъехали к госпиталю в темноте. Доктор вошел в госпиталь, вызвал санитаров с носилками. Моего наводчика сняли с машины и положили на носилки. Санитары взяли носилки и впихнули их в приемное окно, В помещении другие санитары подхватили носилки.
Больше я никогда не видел своего наводчика.
Как ехали назад - не помню. Запомнилось мне, что начало печь ногу. Сначала не мог понять от чего. Потом понял – в моих ватных брюках тлела вата, и образовалась выжженная дыра. В эту дырку я заталкивал снег, чтобы погасить пожар.
В деревне Тарасовка уже разместился штаб полка.
Меня вызвал к себе полковник Жмакин. Он снова объявил мне, что представил меня к награде и сказал: «Даю тебе отпуск. Поедешь в Киев с начальником тыла за продуктами, заодно побываешь дома».
Я был рад, что мне так повезло. А пока машина готовилась к поездке, я ждал и бродил по деревне. Кто-то из ремонтников предложил мне посмотреть мою сгоревшую машину. Он повел меня к тому месту.
Издали я увидел черную машину издали мало похожую на самоходку. У хаты, в саду стояла обгоревшая самоходка. Ствол пушки был задран кверху, точно так же , как и у всех сгоревших наших танков.
У сгоревших немецких машин стволы пушек всегда утыкаются набалдашниками в землю.
Я не узнавал свою самоходку: все, что было сверху – бачки, кронштейны – все было искорежено. Резиновые ободья катков выгорели дотла, гусеницы провисли.
В люке механика-водителя была дыра, и справа на наклонной броне у самой заправочной пробки тоже была дыра от 88 мм болванки.
Я влез на танк и заглянул в открытый люк.
Лучше бы мне не смотреть. Сильным зловонием смеси горелого металла и пороха несло оттуда. Внутри танка было какое-то месиво из горелого металла. Ничего нельзя было узнать, кроме опущенной вниз казенной части пушки. Никаких признаков моего механика Саши не было, был один искореженный, измельченный металл с сильным запахом гари.
На выступе башни увидел выходное отверстие снаряда, который попал после того, как я выскочил.
Я впервые видел горелую машину и что она собой представляет после пожара.
[455x273]