П Р О Л О Г

Эти записи сделаны через много лет после описываемых событий. Многое забыто. Кроме того, абсолютно точных и достоверных воспоминаний не существует. Самые лучшие и достоверные воспоминания – это дневники. Дневников я не вел, о чем очень сильно сожалею. Все, что осталось в памяти, достоверно, хотя много есть неясностей. Почти все имена забыты. Более всего забыты названия местности. Хотя это обстоятельство не может иметь особого значения для читателя.
Еще недавно я совершенно не имел намерения писать воспоминания, но просьбе моей сестры Лили и Сергея (зять), постепенно втянулся в эту работу.
Итак, призван я был в армию в марте, а точнее 7-го марта 1943 года Саратовским РВК г.Саратов.
В это время мы – мои родители, я и сестра, жили на станции Разбойщина, что в 12 км. от г. Саратов.
В это место эвакуировалось с началом войны из Киева 2-е Киевское артиллерийское училище им. Каменева ( которое в предвоенные годы размещалось в здании, где потом находилось Киевское СВУ, а сейчас Военный лицей им. Ивана Богуна – в Печерском районе г.Киева).
В училище работал мой отец (служащим, он заведовал пошивочной мастерской, в которой шилось все обмундирование для выпускников училища – от шинели и до сапог).
В августе 1941 года мы прибыли сюда эшелоном – отец, мать, я и сестра.
(Там же я продолжил обучение в школе вплоть до весны 1943 года)
10 марта 1943 года я был зачислен курсантом во 2-е Киевское артучилище.
В этот день. Прямо на снегу, возле бани, нас, новых призывников, раздели догола и прямо по снегу погнали в баню.
После этого, как мы помылись, нас опять выгнали на снег и каждому выдали старое курсантское летнее обмундирование, на ноги ботинки и обмотки.
Мне попалась старая гимнастерка со следами треугольников на петлицах, видимо раньше она принадлежала какому-то сержанту.
Повели в столовую. Кормили капустой и ячневой кашей с куском хлеба.
Все курсанты всегда были очень голодны, кроме меня, так как мой дом был рядом, и я иногда забегал домой, но это случалось редко. Просто близость дома на меня действовала благоприятно.
Командиром взвода у нас был лейтенант Лазарев, стройный и красивый офицер.
По-моему он был умным и порядочным человеком. Возрастом он был – 23 или 24 года. Он же преподавал у нас матчасть 122 мм гаубицы-пушки. Командиром батареи был капитан Морозов – очень строгий и иногда даже жестокий офицер, но справедливый.
Командиром дивизиона был подполковник Кравченко, старый кадровый офицер-артиллерист. В 40-х годах. Уже после войны, он умер трагически – утонул в Днепре.
Начальником училища был генерал-майор Гундорин. Он был уже настолько стар и слаб, что не просился на фронт, в отличие от всех перечисленных мною офицеров, которые не рас писали рапорта с просьбой отправить их на фронт.
Их за эти рапорта наказывали, и все оставалось по-старому.
Еще запомнился мне заместитель начальника училища по строевой части полковник Устимович – кадровый офицер, участник гражданской войны, как и начальник училища и подполковник Кравченко. Он производил особенно сильное впечатление на всех, в том числе и на офицеров-преподавателей. Это был высокий, стройный с удивительной выправкой и артистизмом блистательный офицер. У него было 3 или 4 дочери и очень скромная и худая жена. В семье его все обожали.
С одной из его дочерей дружила моя сестра Лиля.

До сих пор помню казарму с деревянными полами и двухэтажными кроватями.
Я спал на втором этаже и наловчился по сигналу подъема или тревоги прыгать вниз сверху прямо к своим ботинкам.
Я старался всегда добросовестно выполнять команды и не пререкаться со старшими по званию, но наряды вне очереди все равно получал за незначительные упущения, например, за плохо обернутые обмотки, или за плохо начищенные ботинки, или за плохо заправленную постель.
Наряды вне очереди выполнял после отбоя – мыл полы под бдительным присмотром старшины. Во время работы он прохаживался и «гремел», не взирая на то, что все спят, как нужно мыть полы и заставлял делать работу повторно.
Иногда посылали отрабатывать наряды на кухню. Здесь меня учили чистить картошку и чистить котлы от пригорелой каши.
Однажды мы вдвоем с курсантом залезли в огромный котел и начали соскребать горелую корку каши. Мой напарник беспрерывно ел горелую кашу и потом заболел животом. Его отправили в санчасть.
В столовой за столы для приема пищи садились по команде и ели скудную пищу, в основном капусту, и вставали из-за стола тоже по команде.
До лета 1943 г. Еда была очень плохой, в результате чего курсанты голодали. Потом питание стало лучше, стали давать белый хлеб и кусочек сливочного масла и сахар.
Кроме того, тем, кто не курил, выдавали дополнительно сахар.

Из всех занятий мне почему-то очень нравились занятия по строевой подготовке и прохождения строем и с песней. В нашем взводе были самые лучшие запевалы в дивизионе, чем очень гордился наш ком. взвода лейтенант Лазарев.
Еще больше нравилась вечерняя заря, которая проводилась летом каждую неделю.
В начале своей курсантской службы в казарме на вечерней проверке и на вечерней заре я часто слышал в ответах командиров отделений, во время читки фамилий, слово – «с наряда». А так как никто мне раньше не объяснил этого слова, то я никак не мог понять какого такого «снаряда» удостоился этот курсант, которого нет на вечерней проверке или заре. Выражение все время звучало для меня слитно, и я все думал и гадал – что это за странное такое выражение – «снаряда». При чем здесь снаряды?
Однажды, после очередного ответа. Решил уточнить у товарища: где сейчас курсант Иванов? Он мне ответил: «Ты что глухой, он в наряде был, а сейчас отдыхает. Только после этого ответа до меня дошло, что «снаряда», это на самом деле - «с наряда», т.е. пришел с наряда. Так постепенно я познавал армейские термины.
Редко, но мы, то есть наш взвод, ходили в караул, несли службу в разных местах. Служба в карауле запомнилась мне очень тяжелой – все время хотелось спать. Однажды меня назначили охранять водокачку и хранилище воды.
Заступив на пост, я надел на себя бараний тулуп, и с трехлинейкой на перевес стал ходить возле водокачки. Курсант, которого я менял на этом посту ничего мне не сказал о том, что в здании есть люди. В самый критический момент, когда почти не было сил бороться со сном. Вдруг раздается странный визг, длящийся с полминуты и затем тарахтение мотора. От визга у меня сразу пропал сон, я вскинул винтовку и был готов стрелять неизвестно куда.
Постепенно я стал приходить в себя после сильного испуга. Потом я узнал, что такое происходило и с другими. Дело в том, что на водокачке стоял инерционный стартер, который заводили перед включением мотора, и без которого этот мотор не заводился.
Этот стартер и издавал такой дикий звук.
Вторым местом, где я нес службу караульного была училищная пекарня, где выпекали хлеб для всего гарнизона. Однажды, когда я стоял на посту возле входной двери, оттуда вышел знакомый мне заведующий пекарней – товарищ моего отца. Он меня узнал, и мы поздоровались. Он стал спрашивать меня о моей курсантской службе. Его сын был на фронте. Он очень сочувственно отнесся ко мне, вернулся назад в пекарню и вынес огромную буханку белого хлеба с изюмом, которые выпекались только для высшего начальства. Эту буханку я не тронул и принес в караульное помещение, где она была разделена с помощью шпагата, как в фильме «Мы из Кроштадта».
Курсанты были поражены моей порядочностью, и я стал пользоваться большим авторитетом у товарищей.
С тех пор меня еще два раза посылали на этот пост. И я приносил хлеб в караульное помещение…