XXXIX

- Найдется местечко для попутчика? - спросил старик в рясе, протирая вспотевший лоб тыльной стороной ладони. Чемодан, слишком тяжелый для одной руки, оттягивал ту едва ли не до земли, от чего сам старик, казалось, застыл в полупоклоне.
- Мы и так едем втроем, втиснувшись в кабинку для двоих, - ответил Рэнт. - Придется оставить здесь кого-то из наших, чтобы подбросить вас, святой отец.
- Святой? - заулыбался вдруг старик, подняв взгляд на Колдфилда, а на лбу его тем временем снова проступил пот. - Ну, что вы, к чему такая честь? До святого мне даже дальше, чем вам. Из-за возраста в основном, но и деяния... О да, деяния всегда берутся в расчет. 
Скорее всего мысль эта посетила нас с Рэнтом почти одновременно, потому как развернулись обратно к грузовику мы с разницей, не более пары секунд. Сама же мысль могла быть сформулирована десятками разных способов, но, если ничего не усложнять, изложить её можно с помощью (погодите-ка, один-два-три-четыре-пять-шесть)... Да, шести слов. Если кто-то начинает говорить о Творце - беги. Ну, а если говорить о Творце начинаешь ты сам, то, как говорится, бежать уже некуда.
Вы только не подумайте, что я пытаюсь вам что-то навязать. Или упрекнуть вас в неправильности ваших убеждений. Нет. Серьёзно, нет. Дело здесь ваше и только ваше. Но с разговорами о Творце есть, скажем, одна проблемка. И она не столько в убеждениях, сколько в самом предмете обсуждения (гори в аду, Томас Эйкли - ты только что сказал, что Творец - это предмет). В общем, дело вообще не старом добром Господе, а в том, на что из-за него готовы пойти люди. Они, видите ли, начинают воевать. Ну, вы-то должны помнить со школьного курса истории все эти рассказы о крестовых походах, истреблении неверных и пролитии крови в Его имя. И сам он, может, не виноват. Его винить было бы глупо. В той же мере, что и, к примеру, винить Ли. Это я в своем желании заключить сделку с окружающим миром решил убить незнакомого человека. "Войны" хотел именно я. А Ли узнала об этом и сказала, что я чертов псих. Так что, вполне вероятно, всех крестоносцев ожидала судьба не многим лучшая моей. 
Впрочем, что мне уготовано вероятностями и обстоятельствами я не знаю до сих пор. Знаю только, что спорить с человеком, увлеченным чем-то до помутнения рассудка, бесполезно. Это, как выразился Колдфилд, наиболее медленный способ самоубийства. И, думаю, вы не станете меня осуждать, если я замечу, что день только начался, а потому суицид никак не входил в мои планы. Я хотел жить и наслаждаться жизнью. Насколько это вообще позволял бурлящий поток навязчивых мыслей, срывающий одна за другой все дамбы в моем сознании. Вы скажете: "оно и ясно - дамбы возводил криворукий лодырь", а у меня не найдется и одного контраргумента, чтобы хоть как-то это оспорить. Но я, видимо, сегодня вообще не в форме для дискуссий. А Колдфилд, он, просто не любит трепать языком. Так что мы развернулись и зашагали к грузовику в надежде, что старик не подберет нужных слов в течение еще нескольких минут. 
- Постойте! - вскрикнул тот, а мы по какой-то причине его послушали.
- Я понимаю... - продолжил он, расстегивая чемодан. Дабы не повалиться на землю разом со вместилищем своих вещей, старик попытался взгромоздить чемодан на слегка приподнятое колено. Кладь, однако, слишком тяжелая и неповоротливая, тот час же поползла вбок. Громко плюхнувшись на асфальт, чемодан вырвал крик из горла старика. Что-то пробурчав себе под нос, последний присел рядом с повалившимся наземь багажом, и снова принялся перебирать его содержимое.
- Так вот, - заговорил опять старик, - я буду вам только обузой - мне всё ясно. Но, что-то на этой дороге нас свело, и было бы совсем невежливо отмахиваться от подарков судьбы.
- Вам разве можно верить в судьбу? - спросил Колдфилд. 
- Ооо, - старик извлек из чемодана старую бумажную папку и заботливо погладил ту по корешку, - мне можно. У меня своя вера. Её основатель - я сам, так что... Мне нечего бояться. 
Есть, знаете, еще один вопрос, который задавать нельзя ни при каких условиях. Вот правда. Даже если вас начнут кормить буквами в расчете на то, что выплюнув их в необходимом порядке, вы всё же сформулируете этот вопрос - не поддавайтесь. Это верная ловушка. И ведет она только к одному - спору о Творце. Прикинув всё это в уме я решил молчать, что бы там не говорил пастор-самозванец. Рэнт, взглянув на меня, и, может, даже уловив мой кивок в сторону грузовика (мол, "нужно двигать, чего мы вообще ждем?"), предпочел последовать моей тактике. Это, между прочим, очень хорошее решение. Да и сам вариант почти беспроигрышный. Ну, вот сами рассудите: вы молчите - что вообще может пойти не так?
- Я бы хотел сделать вам небольшой подарок! - снова заулыбался старик, выпрямившись во весь рост.
Размахивая папкой, точно счастливчик приобретший выигрышный лотерейный билет, старик сократил остаток расстояния между нами. Затем, просунув два пальца в зазор между картонками, из которых папка и состояла, "пастор" выудил несколько бумажек. Каждая по размеру была не больше визитки. Может, это и были визитки, подумал я. А спустя еще секунду задался вопросом, на кой черт вообще пастору визитки. Еще и пастору-самозванцу из собственной церкви, в которой при самых радужных прогнозах состоит только его семья и соседский пес. 
- Да ладно, - возразил я прежде, чем пастор успел протянуть нам "визитки", - мы не просим никаких подарков. 
- Только дарим, - согласился со мной Колдфилд. 
оворил всё это Рэнт с лицом, можно сказать, каменным. Холодным, безэмоциональным, застывшим в гримасе безразличия едва ли не навечно. От такого человек всегда представляется невероятно серьёзным. И кажется, говорит он только о серьёзных, основательных вещах. Вот смотришь ты, к примеру, на Колдфилда и думаешь: "Ну всё, сейчас он либо сломает мне челюсть, либо процитирует наизусть отрывок из своего любимого трактата". В общем, можно было и вправду так подумать, но, что-то подсказывало мне, это только часть правды. В действительности же Колдфилд много шутил. Просто делал это с таким лицом, будто его попросили разрядить обстановку на похоронах. И, стало быть, самым верным способом, узнать шутит Колдфилд или нет - было просто его спросить. 
Зачем рассказывать это вам, я, по правде, не знаю. Лучше бы я это пастору сказал, потому что лицо его после реплики Рэнта буквально засияло от интереса, и, уставившись на того взглядом полным изумления, старик спросил:
- Вы тоже увлекаетесь духовной практикой?
- Не уверен, что это можно так назвать.
- Как бы там ни было, совет для душ заблудших и обретших свой путь всегда один. 
- М? - вопросительно поглядел на старика Колдфилд. 
- Вот, - старая пожелтевшая рука, вполне способная сойти за иллюстрацию из медицинского справочника в разделе "артрит", вдруг выпрямилась и замахала "визитками" перед самым носом Колдфилда. 
Покосившись на мельтешащие перед глазами бумажки, Рэнт одним резким движением выхватил их у старика. 
- Подарить взамен нам нечего, - ответил он. 
- Это просто совет, - снова заулыбался "пастор". - Не нужно ничего взамен. Свое дело я сделал. Езжайте. 
Позволив себе еще один пристальный взгляд, Рэнт кивнул, и снова развернулся к грузовику. 
- И да, - окликнул его проповедник, - если по пути встретите Холис, можете не останавливаться. Она попросит о том же, что и я. 
- Главное, - заговорил Колдфилд, когда я его нагнал, - не вздумай спрашивать, кто такая Холис. 
- Я не думал. 
И сделав жадный глоток свежего воздуха, я забрался обратно в грузовик.

XL

- Что там написано? - поинтересовался я, указывая на подарок пастора-самозванца. 
Бардачок, куда Колдфилд отправили "визитки", оставался по-прежнему открытым. Помимо самих "визиток" вместилище могло похвастаться содержимым в виде пузырька с валиумом (хорошая штука, если подумать - Марк спал и был доволен) и новенькой пачки "Мальборо".
- Не знаю, - взяв одну из бумажных карточек, Рэнт, не глядя, протянул её мне. 
"Духовно-просвещенческое объединение "Полусвет"" - читалось там. Чуть ниже, шрифтом, как и следует ожидать, более мелким, значилось следующее: "Вашему вниманию свод заповедей". 
"1" - еще ниже, жирным шрифтом. "Не умри" - в той же строчке. 
- Здесь очень дельный совет, - констатировал я. 
- Нам пригодится? - спросил Рэнт с сомнением, но не без иронии. 
- Еще как. Здесь говорится "не умри". И это - свод заповедей. 
- А остальные заповеди?
- Здесь только одна. Может, на других карточках остальные. Вообще, это же прямо какая-то "Алиса в стране чудес". Бумажки, советы. "Съешь меня", "Выпей меня"...
- И "Не умри", - кивнул Колдфилд. 
Как оказалось, совет на всех бумажках был один и тот же. Единственная заповедь самопальной церкви безымянного старика. Должно быть, с возрастом подобный совет в актуальности только прибавляет. И чем дальше, тем сложнее ему следовать. 
Рэнт больше ничего не говорил, и я поймал себя на том, что сам порядком устал от разговоров. Тишина в тесной пассажирской кабинке давила и напирала со всех сторон, но, в отличие от диалога, не требовала дополнительных усилий. Это делало её меньшим их двух зол, можно сказать, автоматически. И тем самым определяя мой выбор в её пользу.
Я думал о том, что подавляющее воздействие тишины только и определяется размерами окружающего нас пространства. Чем больше вокруг стен, тем сильнее ощущается отсутствие звука, способного от них отражаться. Чем ближе стены друг к другу, тем больше искушение этот самый звук издать. Я знал, за окном (посреди дороги или на её обочине) тишина была совсем другой. Не гнетущей. Может, напротив гостеприимной. Это, знаете, было бы очень славно - ощутить подобное гостеприимство вместо того, чтобы трястись в распадающемся на запчасти грузовике. Но, угадайте, что? Это не входило мой план. Вот так ирония-то. Мой план, можно сказать, был сродни заповедям безымянного пастора. Состоящий из одного пункта, обретающего актуальность по мере течения времени. "Добраться до Аттик Сити". Если подумать, не так сложно. Сложным быть обещало всё остальное. Но только не дорога. Дорога в прямом и переносном смыслах была прямой, лишенной всяких препятствий. И, признаться, я только сейчас начал осознавать, что действительно приближаюсь к Ли. Ощущение было странным. Нас отделяла пара миль и сотни часов. Приблизиться в пространстве было по-своему прекрасно, однако имелась и другого рода дистанция, в силу законов природы несократимая. То есть, сократимая, конечно, наловчись я сжимать вселенную и поворачивать время вспять. Научись я прыгать назад. Но иначе... Боюсь, иначе я обречен проделать только половину пути. Даже подойди я к Ли вплотную, пропасть, образовавшаяся во времени, зияющая дыра между началом пути и его концом, не сократится ни на дюйм. От места, где всё началось, меня отнесло слишком далеко - следовало признать. И, быть может, возвращения на это место было уже недостаточно. Как я там говорил? "Добраться до Аттик Сити". Да, совсем несложно. Что же касалось всего остального - я не знал. Просто не знал, что из этого получится. Но и остановиться не мог, понимаете?
Повертев в пальцах карточку с заповедью еще какое-то время, я пришел к выводу, что пора вернуть её на место. И вот в момент, когда бесценный подарок старика вернулся в обратно бардачок, ко мне самому возвратился старый добрый спутник. Не могу сказать, что этого не ждал или там, не знаю, удивился. Нет, это было предсказуемо. Я приближался к городу, начинал волноваться по-настоящему. Буквально дрожал в предвкушении грядущего. И без реакции подобное мой разум оставить, ясное дело, не мог. Он хотел решать проблемы быстро и просто. Хотел найти очередной способ заключить сделку со вселенной. Конечно, будь у меня больше ресурсов, подобное могло оказаться вполне возможным. Но нужно ли напоминать вам о том, что я просто продолжал трястись в грузовике? Вдыхая спертый воздух, вобравший в себя запахи крови и пота. И это пробуждало во мне то, что принято называть обсессиями. 
Обсессии, как мне кажется, тоже привязаны к окружающему нас пространству. Чем ближе стены, тем сильнее желание к ним прикоснуться. Но вот, положим, кроме стен вокруг ничего нет, а сами они начинают надвигаться на вас с пугающей скоростью. Что тогда? Можно сказать, что ответ для каждой ситуации свой. Мол, зависит всё от стен и человека. И еще от кучи обстоятельств, о которых не ведают ни стены, не человек. Но, как я уже сказал, чем ближе стены, тем сильнее желание их коснуться. И, по правде, надежды все на то, что вы не слишком увлечетесь. Не зациклитесь на мысли о поиске выхода вместо того, чтобы этот выход искать. Смешнее всего здесь то, что иррациональность и беспрецедентность своих действий вы осознаете в полной мере. Просто какая-то часть вас продолжает искать закономерности, а другая часть, изо всех сил это отрицающая, рано или поздно начинает их видеть. Вот, думаю, отсюда и желание щупать стены и стучать по ним определенное количество раз. Отсюда абсурдная мысль о том, что карточку с заповедью необходимо прокрутить в пальцах еще пару раз.
В надежде, что так развеется хотя бы часть скопившегося среди моих мыслей основательного бреда, я тряхнул головой. Покосившись в сторону окна, взглядом я поймал промелькнувший мимо дорожный указатель. "Аттик Сити 40" - гласил тот. Сорок! Можете себе такое представить? Чертовски близко. Спорить с этим пытался разве что наблюдаемый пейзаж. Вместо построек, жмущихся друг к другу все плотнее по мере приближения к городу, обычный пустырь. Пара-тройка бигбордов, охотно предлагающих вам зубную пасту, уютное кресло-качалку и газонокосилку нового поколения. Чуть дальше - вышка. Вроде той, что красовалась на чемодане старого пастора, или той, что Марк так жаждал мне показать. Одна из бесчисленного множества. Усердно выполняющая свою работу каждую ночь. Мигающая ярко-красным глазом (в этом я был уверен) каждому, кто держал свой путь в Аттик Сити. 
Вышка задержалась в поле моего зрения чуть дольше дорожного указателя, но затем скрылась подобно своему предшественнику, уступив место свалке. Это, знаете, было чем-то вроде жирной точки в описании пейзажа и без того прозаичного. Здоровенная свалка. Самообразовавшаяся гора из шин и старых автомобильных запчастей, источающая тонкую струйку дыма на самом пике. 
Подобно мелким фрагментам породы, откалывающимся от вулкана во время извержения, части металлолома и куски шин то и дело скатывались вниз. Как только те достигали земли, люди, окружившие гору со всех сторон, наклонялись, чтобы их подобрать. Так шины, стекло и арматура, еще сохранившие некое подобие себя, отправлялись обратно на самый пик, а затем тонули в дыму.
Процесс продолжался: вернувшиеся на место составляющие мусорной горы выталкивали собой другие, и теперь уже те катились вниз, незамедлительно встречая на своем пути препятствие в виде рук окруживших гору людей. Люди, конечно, были бездомными. То есть, если дом у них и был, то вот он, у меня перед глазами. Дымится, тлеет и плюется снопами искр. Если это их дом, то он перестает быть домом прямо у меня на глазах. Он распадется и утверждает бездомных в их статусе. Правда, их самих это ничуть не беспокоит. Они смеются. Широко раскрыв рты, обнажив зубы, все до одного они ликуют. И (не знаю, как это назвать) циркулируют вокруг мусорной горы. В размеренном темпе смещаются вбок друг за другом. По всем показателям это был медленный, безобразный и в безобразности своей абсурдный хоровод. В приоткрытые окна пассажирской кабины смех их, казалось, проникал с большим запозданием. Но, думаю, ни наличие сопровождающих звуков, ни их отсутствие, усугубить происходящее уже не могли.
- Что это вообще такое? - спросил я наконец Колдфилда, указав на окно.
- А? - Рэнт покосился на меня, потом - на окно. - Совместное времяпрепровождение, думаю. 
Лучше и не скажешь.