Что-то жжет изнутри – может быть, неживая вода,
Может быть, одиночество – слабый, но едкий наркотик…

Осознав невозможность спасения, как никогда
Ощущаешь себя сочетанием кожи и плоти…

И не в силах покинуть привычный уют кабака,
Застревая в чугунных решетках литых водостоков,
Продолжаешь тихонечко жить, правда жить абы как,
Разбавляя реальность плохим апельсиновым соком.

И опять через силу любить свой потрепанный мир,
Каждый день созерцая с тоской, как твое отраженье
Осторожно скользит в ванных комнатах съемных квартир,
Чуть заметно цепляясь за трещинки в кафеле. Жженье
Исчезает в груди, как обычно, в пол-пятого – в пять,
Когда Время слегка начинает похрустывать между
Шестеренок наручных часов, кем-то пущенных вспять…

И когда за окошком зима как-то грустно и нежно
Начинает играть ледяную мелодию на
Ксилофоне сосулек и клавишах из черепицы,
Вспоминается детство и сказки Кота–Баюна,
Вспоминается то, что обязано было забыться,
Но зачем-то живет в пыльных кипах прочитанных книг,
В складках креповых штор и на струнах разбитых роялей,
Где, устав от мирской суеты, твой печальный двойник
Спит, укутавшись в плед, и в надколотом жизнью бокале
Рядом с ним - апельсиновый сок…

Возвратись ты туда,
Он, пожалуй, проснулся бы… Встретил тебя на перроне,
От которого вечность назад разошлись поезда,
Заглянул бы в глаза, крепко сжав ледяные ладони,
Очень тихо шепнул бы на ушко: «Ну здравствуй, малыш,
Здесь почти все как раньше – нарядные елки, хлопушки,
Легион керамических кукол, смотрящих из ниш
На твое возвращение. Карты, перины, подушки,
И горячий пирог с ароматом ванили, и твой
Пожелтевший камин, усыпляющий треском поленьев…»

Только ты не вернешься, и он не придет за тобой,
Проскользив по перрону забытой и брошенной тенью...