Оно схватило меня.
Сладостное благоденствие от ужасающей боли. Я лежу мертвый с перекошенным лицом, моих глаз давно нет, мои волосы чернь, мои суставы полны яда и гнили.
Когда испытываешь боль от ошпаривания чайником, то только отмахиваешься от нее быстрее-быстрее. Когда от тебя отрезают кусок, орешь от боли, но хочешь вернуть этот кусок обратно. Глупая макака. Когда ты варишься в кипятке, вспучиваясь и вздыбливаясь, становясь непокорной волной, твой истошный крик сливается с бульканьем воды. И ты хочешь вылезти.
Но когда боль проникает в тебя, занимает всего тебя, когда она чудовищна, когда у тебя нет никаких вариантов бегства, а только подчинение этой боли. Будто истерзанный раб ты служишь этой боли, и ни в коем разе не портишь такое прекрасное стечение обстоятельств своими мерзкими думами о будущем, тогда рождается сияние. Сияй!

Боль раскаляет тебя до идеально белой чистейшей материи, легкое тепло поднимается из глубины неописуемых страданий. Шея и зубы выкручиваются в сырой канат, но душа благодарна, душа превращается в тишину вселенной, и будь у тебя к тому времени хоть какое-то подобие кишечно-половой системы, ты бы изверг огромный поток своей архангельской смеси из всех макакиевых пор!

Надвигалась последняя ночь. Небо затянуто любовью всей моей жизни - серым месивом, издающим долгий низкий звук, который как-будто принадлежит самим Титанам, взирающим на мою скорбь безглазыми преподобиями лиц. Вдали, у горизонта, три линии, прорезают небеса. От земли, от асфальта идут невидимые испарения, они кричат.

Оно хочет схватить меня, оно надвигается отовсюду, это не страх, не ужас, это какое-то иное чувство. Тысячи извивающихся игл пронзают мой член. Всю промежность засасывает в одну точку с силой огромной звезды. Беспредельная тяжесть. Бежать нет сил. Оно везде, смотрит из каждого угла. Стоп.

Над Марингемом пропали все кошмары. Утро, проклятое. Кажется, я очнулся на месте раскопок той пещеры, которую открыли пару недель назад. Это был не сон! Я чувствовал себя хорошо, помню что вчера выпил бутылку поддельной Белой Лошади, от которой таинственно пахло не то кумысом, не то колхозным дерьмом, не иначе ее разлили на руинах ликерного завода где-нибудь в Казахстане. Однако, я ощущал некоторую недосказанность. Что-то было не так. А может, наоборот, все было как нужно.

Я огляделся. В стороне от раскопок стоял проржавевший каркас от автомобиля. По его капоту катался, издавая пьяные вопли, мой не слишком хороший знакомый Виталя Барашков, он явно умирал. Вызови я скорую, может, он бы и выжил. И я вроде бы даже собрался с силами чтобы предпринять что-то. Однако, вопреки стараниям, я оставался на месте и смотрел на его предсмертные фокусы. Он блевал кровью, хватал себя за лицо, затем начал рычать и вытягивать тело, все это напоминало некую извращенную форму балета. Так продолжалось более четверти часа.

Эта безумная осень. Вижу, как рушится нормальное течение жизни. На мой город надвигался осенний карнавал. Где-то там, очень далеко, слышался гул. Беспощадный гул, знаменовал конец старого уклада, и начало Эволюции.

Виталя свалился с капота и заорал:"Стяги черные вздымая, возродим Иную Русь!! Следовать законам Нави пред Богами я клянусь!!" Он уперся лицом в грязевое месиво, выпятил кверху костлявый зад, и начал активно буксовать ногами по земле, пытаясь встать. Руки его не слушались. Через минуту он обмяк, развалился в луже и из последних сил испражнился. Вечная память. Я, наконец, понял что было не так когда попытался сделать первый шаг. Мой член, его не было. Я спустил джинсы и подштанники, согнулся в три погибели, силясь разглядеть и осознать, что произошло. Моих причиндалов не было, на их месте красовалась гладкая кожа. Что за чертовщина? Я стал каким-то манекеном!

Нужно было разобраться куда делся мой дружок, кто убил Виталю и еще, откуда исходил этот гул. Мне не хотелось есть. Совсем не хотелось заниматься всяким дурачеством, вроде похода на работу или в магазин. Нет, я понял, что все изменилось.