Натюрлих, Ганс, её глаза нежны 
И зелены, как яблоки лесные. 
Из этой отвратительной страны 
Не нам с тобою выпадет - домой. 
Нас похоронят в первый день весны 
В огромной развороченной России, 
Где ночи неприятно холодны 
В любой сезон - особенно зимой. 

Я стану, Ганс, являться ей во сне. 
Мне двадцать пять, она меня боится. 
Конечно, на войне - как на войне, 
Но кончится война когда-нибудь. 
Когда меня целует в тишине 
Моя русачка, пленная синица, 
Я опускаю веки, и ко мне 
Слетает ангел нежности на грудь. 

Ей сорок, Ганс, её троих детей 
Я по ночам во тьме дыханье слышу. 
Она от мужа с фронта ждёт вестей - 
Он целит в нас из тысячи стволов. 
И тысячи уродливых смертей 
Царапают, крича, над нами крышу, 
Когда в свои объятья без затей 
Её ловлю, как Дидель-птицелов. 

Ей сорок, Ганс. И плачет надо мной 
Она, как мать. Куда там нашим гретам! 
Натюрлих, друг мой, с вражеской женой 
Мне лучше, чем с возлюбленной женой. 
Нас похоронят будущей весной - 
Так надо, Ганс, не забывай об этом. 
Но мне, натюрлих, это всё равно, 
Когда русалка плачет подо мной. 

Так надо, Ганс, мы умереть должны - 
Такая кровь не скоро растворится, 
Впитается, и с будущей весны 
Какой-нибудь берёзкой... видеть сны... 
И невпопад - глаза её нежны! - 
Моя русачка бледная склонится 
Над холмиком - продрогшая синица... 
Мне хватит, Ганс. Она мне будет сниться. 
Нас похоронят в первый день весны.