Соотношения искусства с реальностью — вопрос очень сложный. И я в данном случае могу только присоединиться к мнению Марата Гельмана о том, что художник имеет право на жест, но жест не всегда является поступком. За поступок надо судить, а за художественный жест судить невозможно. Правда, проблема заключается в том, как различить, где жест, а где поступок. И вот здесь включается человеческий фактор, представления самых разных людей о том, что такое искусство и как оно соотносится с жизнью. А у разных людей — разные представления и об искусстве и о жизни.

Это во-первых.

Во-вторых, должен сказать, что комедия Шекспира «Сон в летнюю ночь» полна двусмысленностей. Великому гению эти двусмысленности прощались. Ведь там такие перипетии любви, которые некоторым людям могут показаться невозможными. Хотя, как известно, и в античности, и в ренессансной культуре была возможна большая откровенность эроса, чем в культуре средних веков или, скажем, в культуре русской, веков XVIII или XIX. Потому что отношение русского искусства, русской традиции, русской культуры к эротической сфере, сфере сексуальных приключений — оно всегда более сдержанно, полно большего количества табу.

Что же касается того, должна или нет вмешиваться власть — все очень просто, с моей точки зрения. Родителям надо было писать не представителю церкви, отцу Всеволоду Чаплину, а обращаться в суд. Потому что такого рода вещи должны решаться только в суде. Понятно, что это всегда будет непросто, всегда будут очень сложные судебные процессы, но тем не менее другого пути нет. Если родители усмотрели в интерпретации режиссера театра нечто, что выходит за рамки общепринятой морали, за рамки тех юридически точных ограничений, которые существуют — насилие, порнография, наркотики — нужно идти в суд. Это единственная на сегодня форма защиты от людей, которые нарушают закон, даже занимаясь искусством.

Другого пути, если честно, я не вижу. Невозможно возлагать на чиновника то, что должен решать судья. Мы не можем доверить чиновнику принимать те решения, которые может принимать только судебная инстанция.

В этом и состоит смысл разделения законодательной и исполнительной власти.

Ну, и, наконец, родители, прежде всего, должны забрать детей из театра, если они чувствуют угрозу для их нравственности.

 

[700x525]

Параноики рисуют нолики

---

История с жалобой на постановку оперы "Сон в летнюю ночь" совершенно не исключительная для нашего культурного контекста. Такие кляузы на развратные действия на сценах страны стали в последнее время национальной забавой. Достаточно вспомнить, что другой крупной музыкальной площадке столицы - Большому театру - вчинено два иска: зрительница требовала компенсировать ей моральные страдания от просмотра "Руслана и Людмилы" в постановке Чернякова, а православная общественность ополчилась на "Золотого петушка" Серебренникова.

С жалобами от зрителей есть совсем комические истории. Например, в провинциальном театре некий юрист посетил спектакль "Гамлет" и потребовал возместить ему деньги за билет и компенсировать моральный ущерб. В спектакле Гамлет и Офелия совокупляются на рояле. Истца возмутил не сам факт совокупления, а то, что это происходило на рояле - инструменте, которого в то время еще не было.

Для европейского контекста требование запрета спектакля - совершенно невозможная вещь. Та же постановка Кристофера Олдена была неоднозначно воспринята и в самой Англии. Мнения критиков разделились. А бывает, что и мнения зрителей резко разделяются: после спектакля половина зала кричит "бу-у-у", а другая половина - "браво". Но не встает вопрос о запрете постановки!

Для европейского сознания пространство искусства, в том числе сценическое пространство, не подлежит налогообложению в виде этикета. Это пространство свободы. Когда европеец покидает пространство театра, он как раз ведет себя по правилам - платит налоги, не мусорит на улице, не сбивает детей на пешеходном переходе и так далее. Но в театре он готов к самым неожиданным кульбитам. У нас наоборот: человек в пространстве жизни ведет себя гораздо менее культурно, но как только приходит в театр - тут возникает просто удивительная "нормативность".

В связи со скандалом вокруг постановки Олдена возникает вопрос - почему мамы хористов не забрали их раньше? У нас по ТВ в прайм-тайм показывают такое, что я бы не хотела, чтобы мой ребенок, случайно включив телевизор, это увидел. А театр всегда имеет возможность написать, что спектакль содержит такие-то сцены, не рекомендуется для просмотра до такого-то возраста. Это всегда выбор. Не хочешь - не ходи. Почему надо что-то запрещать? Вот это параноидальное явление - запретить, не пущать - стало набирать обороты именно в 2000-е годы. Разве в конце 80-х - начале 90-х можно было представить себе иски театрам? Это часть общей фашизоидной паранойи - борьба с гомосексуалистами, с безнравственностью на сцене, погромы выставок современного искусства.

Не исключаю, что в данном случае это еще и сведение личных счетов. Не знаю деталей, но вполне это допускаю. Но это не отменяет главного - это общая фашизоидная паранойя. У нас неправедные суды, проворовавшееся чиновничество, наверху сидит жуткая камарилья. Но все это население не беспокоит. Оно обеспокоено тем, что испоганили классику и устроили разврат на сцене!