…“Что-то я сделал не так! Что же я не так сделал?” – подряд спрашивал он про себя.
Он лежал в непонятном положении. Тело его было на боку, колени были согнуты к животу, ладони были зажаты между колен, голова откинута назад, глаза были на половину открыты и смотрели в пустоту.
Если прислушаться к нему, то можно было бы услышать тихий и приглушённый стон. Он ни на секунду не мог успокоиться, чтобы расслабиться. Каждые несколько минут он то и дело менял одну непонятную позу на другую.
Смотря на него со стороны, можно было подумать, что он сумасшедший. Но, взглянув в его глаза, можно было ясно увидеть, какую адскую боль он сейчас терпит.
Он так лежал уже несколько дней в отдельной одиночной палате госпиталя одной из тюрем, расположенной недалеко от города.
В тюрьме он находился уже давно, а заболел ещё раньше. Ту боль, которую он терпел, не каждый смог бы вытерпеть.
У него была неизвестная неизлечимая болезнь, которая длилась уже несколько лет. Она прогрессировала, потому что он не соблюдал то, что говорили ему врачи.
Ему категорически нельзя было нервничать, принимать алкоголь и курить. Но он не слушался никого и делал то, что он хотел, когда хотел и сколько хотел. И при этом всё время приговаривал:
– “Никто не стоит, чтобы день твой прошёл зря! Родные и друзья не заслуживают, а враги не стоят того, чтобы ты жил плохо, не делая того, что тебе хочется! Надо жить так, чтобы близкие не переживали, враги не радовались, а чужие не завидовали! Никто не стоит того, чтобы ты, разочаровавшись в чём-то или в ком-то, разочаровался во всём и во всех остальных и тем самым стал хуже, чем есть! Лучше десять лет прожить, как тебе хочется, чем сто лет жить, как тебе не хочется! Каждый должен быть счастлив в своём понятии, но не в ущерб другим! Поэтому я делаю то, что я хочу, тем более что, у меня в этом городе никого больше нет, ни родных, ни близких, ни друзей и даже врагов!”
На самом деле он не так уж часто пил и не так уж много курил. Просто, когда он это делал, болезнь временно отступала от него, и тогда он мог немного от неё отдохнуть. Но, когда болезнь возвращалась, он уже при жизни попадал в ад, терпя нечеловеческие боли и страдания.
То, что он иногда пил, а затем закуривал одну сигарету, не только отвлекало его от болезни и приносило удовольствие, но и являлось стимулом к жизни, к тому, чтобы жить дальше. Один он никогда это не делал, не считая те редкие случаи, когда он что-то вспоминал и начинал сильно скучать. Ведь, кроме этого, у него в последнее время в жизни не было больше никакой радости, потому что у него не было ничего из того, что является стимулом жизни.
У него не было семьи, взаимной любви, близкого друга, любимой работы, свободы и здоровья. А стимул ему нужен был для того, чтобы осуществить свой смысл жизни до конца и желательно при жизни увидеть его.
Смысл жизни для него определялся двумя критериями: верой в Бога и добрым следом на Земле. Он считал, что только это его переживёт. Он был уверен в том, что вера у всех одна, все верят в одного Бога, но вот только вероисповедания у всех разные.
Вера в Бога для него заключалась в том, что он верил в Торжество Справедливости. Поэтому он считал, что надо всегда делать только добро и прощать всем любое зло.
А добрым следом на Земле он считал добрые дела, связанные с его именем и с его детьми. В Бога он верил давно и поэтому всегда делал только добро, но вот следа своего он пока в своей жизни не видел.
Боль и страдания, которые он переносил после устроенных им для себя праздников, заставляли его ещё больше любить Бога, жизнь, людей и ненавидеть себя.
Он любил их за то, что они дали ему возможность иметь и попробовать в этой жизни всё. А себя ненавидел за то, что, потеряв всё это, постоянно искал вину в себе и никак не мог её найти...
 |
|
