Это цитата сообщения ExYan Оригинальное сообщение

Свет очей моих

        Я волшебно красив.  Очень-очень-очень  мордатый стройный брюнет   с изумрудными глазами!

А батька – урод. Еще и пенсионер! Страшно ограниченный!  Но я - безумно талантливый воспитатель. Уже научил его командам:

• Пить!
• Кушать!
• Открыть туалет!
• Гладить  меня  нежно, а не изо всей дурацкой прыти! 
• Почесать меня  вот здесь!
• Вермишель – не котячья еда!
• Картошка – не котячья еда!
• Гречка – не котячья еда!
• Не кури в мою сторону!

 Сегодня у нас праздник: год,  как я нашел его и приручил.  

Правда, у пенсионеров свои идиотские воспоминания о прошлом. Он сейчас приготовит роскошный обед с килькой или колбасой, мы обожремся: я – от голода, а он от типичной пенсионерской жадности. Я развалюсь на кушетке, он - на диване, начнет вспоминать:

• А такая холодрыга была! И ветер! А меня только на пенсию проводили! Случайно через этот дворик пошел! Кто-то так жалобно мяучит. Поднял тебя, а ухо уже отморожено. Ах, думаю, бедолага! Вот и будешь мне теперь вечным другом, карнаухий -  Карыш, то есть…

     Люди не знают, что у нас, котов, совершенная память! Все события жизни записываются у нас в голове как бы на пленку, идеально точно. И я откручиваю пленку назад: мороз и ветер, да, были. Идет нетрезвый человек, шатается. Говорю: - Мужчина, если возьмете меня на руки, я покажу, куда идти, чтобы вы не заблудились.

А он, это правда, взял меня на руки и т.д.

     Но пусть выдумывает! Брехня его безобидна. Поврет себе пенсионер  и счастлив! Я не возражаю. У меня другое сейчас занятие: одним ухом слушаю его враки, а другими мозгами размышляю, как бы обучить его сложным понятиям.  А то говоришь ему: - Не пускай ты свою сестру на порог! – Он отвечает:

 - Что, Карыш, на балкон хочешь? Там холодно!

   Или начинаю метаться по  квартире, прыгать по шкафам, заглядывать за холодильник, он: - Что, Карыш? Невесту пора искать?

   Не знает, что для его же пользы обязан я шушу найти и изничтожить! Да у меня масса высоких духовных запросов! Тюпики, к примеру, пощепетать!  Ох, одно слово, пенсионер…

     Батька смеется с дивана: - А помнишь, я тебя на прогулку повел?  Как ты испугался!

    Не могу описать точно, что такое Прогулка, но убил бы батьку тогда! Но кто  бы потом меня любил? У нас обоих замечательный вкус: он горячо и преданно любит меня, и я горячо и преданно люблю меня. Но та «Прогулка»!

    Мне и раньше его шутки казались  тупыми!  Те же прятки! Выйдет  утром в подъездную дверь и где-то там затаится на целый день! Я давно уже обнаружил, куда он вышел, сижу около двери, кричу: заходи! А он только вечером заходит. А соседка ему: - А ваш котенок, бедненький, без вас целый день так плакал, так плакал!

   Вот тоже дура!

   Но Прогулка!

   Он целую неделю хвастал, какая это прелестная штука. А мы тогда питались так: он наварит вермишели, польет  бульоном,  мясом еле пахнет, говорит: ешь! Я от обиды слезы жую: - Мясо где?

Отводит глаза, наверно, сожрал втихомолку.

А тут невиданная Прогулка… Думаю: это целый  шмат мяса! Или большая рыбина! Предвкушаю…

    Несет  он меня по подъезду, принюхиваюсь, где тут жрачка. А он наружную дверь открывает, проносит меня еще несколько шагов и бросает вниз!

    О боги! Видели бы вы, как обустроил он  треклятую Прогулку! Неслыханно-великанская халабуда! Синий верх этот пенсионер вообще не догадался закрепить, и он на меня быстро падает! Неслыханно-великанские столбы с зелеными тряпками на меня валятся, вот-вот задавят! Лампу на самом верху устроил  несуразную, - качается и тоже падает! Понаставил  разных людей, они все ко мне бегут, чтобы поколотить. А еще чудовищные звери на четырех ногах нечеловеческими голосами кричат: - Ща сожрем!

   Ужас мой не передать! Я потом половину пленки из памяти выжег, а все равно куски с диким ужасом и болью остались. Главное, знает ведь, идиот, не люблю я никаких других квартир кроме нашей, не терплю никаких других людей! Да мне вообще никто не нужен, я только сам не умею из-за подъездной двери сумку с рыбой доставать!

 Я после Прогулки неделю с ним не разговаривал и не ел. Спрятался за шкаф, думал, какую бы Прогулку ему устроить!

Его сестра нас навещает, говорит: - Ты бы Карыша кастрировал! А то закотует, да пропадет! Сам с горя загнешься!

    Не знаю, что такое кастрировать, но тюпики мои похолодели. А батька отвечает: - Что Бог решил, то и будет. А я уродовать друга не дам.

    - Ох, - говорит сестра. – Шиза косит наши ряды!

    Не знаю, кто такая шиза, но радостно ее подбадриваю, выкашивай их ряды, выкашивай! На фиг нам с батькой такие сестры!

    И я его простил за Прогулку.

 

 

    Будет тут на меня каждый занюханный пенсионер  веником замахиваться! А  потому что ваза  сама со шкафа свалилась! Сидела-сидела себе на  верхотуре, да и  сверзилась! Смотрю, летит. Я еще  удивился: куда ж ты, дура!  Разобьешься! А может, ей так и хотелось – чтобы вдрызг! Женщин разве поймешь?  Меня сразу талантливо озарило: батька на меня подумает, я рраз – и за шкаф. Веник туда не достает. А он еще так обидно кричит: - Старинная ваза, китайская! Мы бы ее на три кило мяса сменяли! Тебе уже пять лет, отморозку, а все прыгаешь, как котенок!

    Я  знаю, что все равно он  раздобудет  угощение для праздника, но из-за трех кило мяса очень горько. Ваза сволочь…

   А вообще мне нравится, когда батька чего-нибудь из дома утаскивает – тогда мы неделю без вермишели живем! Он значительно поумнел. Должен признать, в этом не только моя заслуга как воспитателя, но и его старательность. Ему нравится меня слушаться и понимать. Это среди батек редкость.  Сколько раз  твердил ему: на фига нам телек? Потом он меня понял, унес его, принес целую сумку всячины! Так же с фотоаппаратом было, с часами напольными, с игрушками  бесполезными типа вазы…

   У нас в подвале с  пацанами  клуб, мы каждый день собираемся, обсуждаем, что лучше: мясо, рыба, или китти-кэт, у кого лучше батьки или мамки. Бывает, до драки дело доходит –  это  когда из-за дамы сердца спорим. В соседнем подъезде Цаца живет, расфуфыренная такая неженка. Когда готова котят  зачать,  к нам в подвал приходит, давайте, говорит, хоть посмотрю, какой вы здесь срам да грязь развели. Мы ее правильно понимаем, каждый  - в боевую стойку… Трижды я всем хвосты наломал, а последний раз оплошал. Помойный Васька не блюдет рыцарских ритуалов, - чтобы спеть там перед началом боя устрашающий  гимн, чтобы спиной правильно все боевые изгибы изобразить, - а я забыл, что он подлый. Я только  песню начал, а он сбоку всей тушей на меня,  когтями по брюху - и порвал! Неделю  я там отлеживался, думал, кранты! Брюхо хуже всего заживает. Потом  пополз домой, меня батька у подъезда подобрал, когда я уже  свалился, замерзаю

потихонечку и  Кошке небесной приготовился привет  сказать.

 

Бежит домой мой  пенсионер, трясется:

   - Свет очей моих! Не угасай! Я же без тебя же …

   А я  только и мечтаю на  родимой  кушетке небу душу отдать.

Он меня  выходил. Колол какой-то дрянью,  больно! Был бы  здоров, за один такой укол ему глаза бы выцарапал! Потом думаю: он  не виноват, что пенсионер! Уродился такой! У  Цацы от  Помойного Васьки  котенок  без глаз родился – он же не виноват? Его, правда, сразу утопили. Может, так и надо? Смотришь, пенсионер родился – утопить его не думая, и всем спокойно, и он не мыкается.

   Потом думаю: нет уж, мой – пусть живет. Сколько мы с пацанами за жизнь ни говорили, никого батьки с руки не кормят. А мой кормит! Даже если проклятая гречка  на воде, - я все равно ем. Потом рассказываю в подвале пацанам, они уважительно слушают, и даже парная  телятина, которой  Цацу  закармливают, на них такого впечатления не производит. Потому что у нас это высшая доблесть. 

    Но все равно тупо-ой!

    Цаца рассказывала, неподалеку есть  дом, называется «магазин», а там колбасы, рыбы, мяса – завались! Люди приходят  и выбирают, что кому нравится, домой несут.

    Батька приходит  бледный, губы синие, на меня не смотрит, - чую, пожрать не удастся. Говорит: - Беда, Карыш,  кошелек с пенсией украли.

    И месяц мы сидели на картошке!

    Я каждый день криком  кричу: - Сходи в магазин,  дурень, мяса набери!

     Отвечает:

    - Бедные мы с тобой, Карыш…

    Кричу:

    - Бедные  должны кушать еще лучше!

    Он ту же пластинку: - Бедные мы, свет очей моих!

    Я только лапой махнул.

    Сели  сегодня с батькой наше пятилетие отмечать, сестра  притащилась. И - меня тискать! А я – на шкаф. Тебя бы, дурищу, на улице кинулся бульдозер тискать, то-то довольна  была б?

   Батька рад ее видеть, садись, говорит, с нами ужинать! Она говорит, ага, я от макарон по-флотски только и бываю счастлива до посинения! Чего ты не поменяешься на окраину? Приплата будет, хоть  без макарон поживете!

   Я настораживаюсь. Мою квартиру менять – это что-то новое. Я здесь всю шушеру уничтожил, мы здесь с батькой  своего легкого светлого воздуха надышали, - и меняй родное на чужое?  Нет, я лучше на макаронах!

   Батька отвечает резко: - Я отсюда Таню хоронил, и меня отсюда понесут. Точка.

   - Шиза-шиза, - вздыхает сестра. – Тогда  женись на соседке! И ей теплее, и за тобой  поухаживает, и  за котом  придурочным!

   Что она говорит про меня – меня не волнует. Никогда не интересуюсь, что обо мне думают мыши или женщины. Но соседка? Чтобы в моей квартире эта злыдня? Лучше сразу серпом по тюпикам.

   Батька отвечает  достойно: - После коньяка мочу не пьют.

   Когда я не  любил Прогулку, но к общению меня уже тянуло, батька придумал вот что. Нарисовал на картонке слова: «Люську позовите!» Повесил мне картонку на шею и посадил под соседкиной дверью. Я не понимаю ничего, но сижу. Он же рядом, батька мой! А он нажал кнопку звонка и тихо так шурх обратно домой. Соседка вышла, прочитала мою бумажку и стала неприлично громко смеяться. А потом в проеме двери я эту Люську, кошку, увидел, заинтересовался, и только туда, а соседка меня ногой небрежно швырнула и дверь захлопнула. Никогда больше в жизни меня так не оскорбляли. Били – больней, а унижать – не унижали. Я на эту дверь кидался как бенгальский тигр, пока батька меня в охапку не сгреб.

  

Злая и коварная ведьма-сестра уходит, а мы с батькой празднуем. Снова разваливаемся,  где кто, батька старую песню заводит: - А ты такой маленький, несчастный… Отморозок такой, вот-вот замерзнешь! Ухо, смотрю, отваливается.

   Не браните его, память такая у пенсионеров!

   Я  закрываю глаза, а перед тем, как задремать, вспоминаю с предельной точностью.

Черный  мороз. Пьяненький батька слоняется бесцельно по нашему дворику,  я говорю ему строго, но доброжелательно: - Мужик, выпил – иди домой! Замерзнешь, неровен час!

   А он берет меня на руки… называет Карышем…

 

 

Под нашим балконом страшный кошачий ор.

Батька говорит: - Опять твои кореша о политике спорят?

Я с гордостью смотрю на батьку,  любуюсь учеником! Как он верно понял!

Кто-то рассказал нашим пацанам, что в Америке, если кто кота хоть немного обидел, того сразу начинают лупить до смерти! И сейчас Рыжик и Мурзик обсуждают тонкости и  детали. Например, чем бьют провинившегося. Рыжик утверждает, что палкой, а Мурзик – что дубинкой.  Для дискуссии очень важно, у кого  голос толще, нрав драчливей и шерсть лучше встает дыбом. Но оба спорящих практически в одном весе. Почти час  Рыжик орет: - Паааалкой! И так же надменно Мурзик: - Дубиииииинкой!

    Сейчас дело в том, у кого дыхалка лучше.

    Но мне эти споры  неинтересны. Мне уже - десять лет!  Давно убедился, политика  бесплодна. Спорь – не спорь, а кто злее – тот  прав.

    Я давно - мудрец. Могу сутками не ходить  к

 пацанам в подвал, размышляю. Хотя – какие они  пацаны?  Многих из наших  нет. Помойного Ваську убил дворник, Цаца отравилась свежей рыбкой. Оставшиеся друзья и враги – серьезные мужики. Мы не любим лишнего ора, в бой кидаемся спокойно и сурово, без гимнов,  потому всегда побеждаем; кошек берем без  мяу: схватил за шкирку и взял.

   В моей жизни есть  нерешенный вопрос, он  мучит меня. Я провел жизнь достойно. Но когда Небесная кошка спросит, что во мне надо  усовершенствовать, прежде чем снова рождаться, я открою рот и  - и буду молчать, как   несчастный пенсионер.   Красота моя волшебна. Ум, память – также. Все остальное – просто идеально. Годами изумляюсь своему совершенству, изъянов не нахожу. Да, карнаухий я… Но из-за этого я получил  имя Карыш, от которого тоже отдает небесной музыкой.

   А так, ни в чем себя не улучшая, заново рождаться нельзя.

   Вот и маюсь, что бы  придумать!

Батька, правда,  от мыслей отвлекает!

Его с утра скрючило, не может встать с дивана и даже поворачивается с трудом.

   Говорит: - Карыш, иди по мне потопчись! Слышал я, коты сердце лечат!

Я знаю, что он меня поймет, отвечаю длинной фразой:

• Не вылечу я твой  ревмокардит! До телефона доползи.

   Он осторожно скатывает себя на пол, на четвереньках тащится к телефону. Разговаривает. Ему-то хорошо, ему в следующей жизни совершенствуй себя да совершенствуй!  А я, идеальный,  мучайся!

   Батька так и лежит себе навзничь в прихожей, просит: - Просто поброди по мне…  На прощанье.

Мне не нравятся его разговоры последних дней, ворчу: - По тебе ходить – лапы вывихнешь! Одни кости да ямы!

    Укладываюсь к нему на грудь поближе к правой стороне, чтобы не давить сердце, он нарочно сдвигает меня влево. Ерошит слабой рукой шерсть, почесывает  мои любимые места. Я подвигаю к его пальцу краешек рта, у батьки это называется – почесать Карышу улыбку. Чешет. Мурлычу, пытаюсь снова погрузиться в достойные мысли. Батька, конечно,  начинает орать песни. Считает их колыбельными.

   - Муси-пуси, миленький мой!

   Получается у него всегда коряво, я вздрагиваю и просыпаюсь, смотрю сердито: шиза все-таки косит и наши ряды!

  Он, чтобы подлизаться, затягивает:

   - Наверно, в следующей жизни, когда я стану кошкой...

    Кошкой ему  не стать. Пенсионеров в коты не берут. Да их никуда не берут! Называется: тупиковая ветвь эволюции. Мне впервые становится его жалко.

    Мне однажды попался на улице такой малой котейка. Он поздней осенью трое суток под скамейкой сидел, плакать уже не мог – а никто из людей его  не пожалел,  не прибрал. Я проходил мимо него во всем  бойцовском  грозном  величии – у него не было сил меня испугаться.

 Сидит больной усталый малыш, смотрит на белый свет  несчастными глазами,  спрашивает: за что?

Почему у всех – тепло, веселье, добрая еда? Их ласкают и лелеют, повязывают бантики, устраивают  праздники? За что  меня так?

Что можно ответить? Замерзнешь сегодня ночью – спросишь у Верховной Кошки…

Я  мурлычу, тыкаю носом батьке в подбородок и шею, лащусь к нему, как он любит, страстно хочу внушить: станешь перед  своим Богом, попроси, чтобы  пенсионером не рождал!

   Потом приходят чужие люди, уносят батьку, он успевает сказать: - Карыш,  на кухне  еда и вода.  Скоро, наверно,  сестра придет, заберет к себе…

   Я сердито отворачиваюсь.

   Ночью  в небе лопается тонкая струна, понимаю – нет больше у меня батьки.

    «Придет сестра-а… заберет к себе-е…»

    После коньяка мочу не пьют.

    Лягу клубком у входной двери, буду дремать и  вспоминать свою жизнь, потихоньку  уйду к  небесной Кошке-маме. Я уйду в светлых  воспоминаниях о любимых  боях, о славных кошках, о том, как доблестно мы с тобой, батька,  стояли против всей шушеры, как  мы верно берегли и любили меня  и были счастливы вместе даже от флотских макарон.

    Прощай, свет очей моих!

    Я закрываю глаза и бережно отматываю пленку  все дальше и дальше, к началу своей точнейшей на земле памяти. И вот оно, лучшее даже у богов воспоминание!

    Тонкий и светлый снег по всем просторам. Потерявшийся в пути и в себе усталый глупый пенсионер. Он  под хмельком и в слезах, и

 не знает, стоит ли  дальше двигаться. Я изумительно грациозно вспрыгиваю к нему на грудь, нежно обнимаю лапами,  талантливо нахожу самые нужные слова: - Не бойся, бать, мы уже вместе, не бойся ничего! Я тебя доведу!

   Он перестает реветь,  шмыгает,  доверчиво глядит на меня, и даже его пенсионерское лицо светлеет и становится на миг красивым.  Мы идем. Вместе…

 

 

Послесловие сестры:- У него и кот  придурочный был! Представьте: на кухне мешок « китти-кэта» и  таз с водой.  Я-то боялась, вдруг лихоманка кака, зараза, санинспекцию вызвала. А ветеринар сказал: умер от истощения и обезвоживания организма.