http://clubs.ya.ru/4611686018427425093/posts.xml?tag=7629689

Один из своих великих рассказов О’Генри открывает следующим зачином:

Ну можно ли представить себе роман о Чикаго, или о Буффало, или, скажем, о Нэшвиле, штат Теннесси? В Соединенных Штатах всего три города, достойных этой чести: прежде всего, конечно, Нью-Йорк, затем Новый Орлеан и лучший из всех – Сан-Франциско.

В сущности, пространство бывшей Российской империи тоже соответствует подобной избирательности. Можно представить себе роман о Владивостоке, и даже о Ярославле, но сердце литераторов всегда билось в унисон с классической парой российских столиц.

Однако есть и еще один город – неправильный, смешной, очаровательный, всегда стоявший особняком – и в Российской империи, и в Советском Союзе. Город-государство, верный античной традиции гостеприимства, с иностранными названиями улиц и въедающимся в плоть и кровь запахом просторного моря. Город, разбрасывающий по сторонам коричневые стручки акаций, осыпающий их сладкой пыльцой мраморные столешницы в кофейнях.

Здесь, у столовой 68, где раньше помещалось прославленное кафе «Флорида», собирались обломки довоенного коммерческого Черноморска: маклеры, оставшиеся без своих контор, комиссионеры, увядшие по случаю отсутствия комиссий, хлебные агенты, выжившие из ума бухгалтеры и другая шушера. Когда-то они собирались здесь для совершения сделок. Сейчас же их тянули сюда, на солнечный угол, долголетняя привычка и необходимость почесать старые языки… Все, что бы ни происходило на свете, старики рассматривали как прелюдию к объявлению Черноморска вольным городом. Когда-то, лет сто тому назад, Черноморск был действительно вольным городом, и это было так весело и доходно, что легенда о «порто-франко» до сих пор еще бросала золотой блеск на светлый угол у кафе «Флорида».

Ее невозможно не полюбить, уж слишком она отличается от всего, что ее окружает. Самолет долго разворачивается над желтой украинской степью, примериваясь к ярко-лазурному развороту залива и сплетению улиц, площадей, переулков, спускающихся к полумесяцу пляжей.

- Девушка, послушайте за Одессу! – все таксисты здесь напоминают Жан-Поля Бельмондо или Роберта де Ниро, только в спортивных костюмах и белых фуражках.

— Интересуюсь знать, надолго к нам? – машина поднимает густую кремовую пыль. Еще Александр Сергеевич жаловался: «Я жил тогда в Одессе пыльной». Ничего с тех пор не изменилось, однако пыль не грязь, а через пару дней и вовсе перестаешь ее замечать – или относишься к ней как к элементу уникального одесского колорита.

Если в SPA лечат грязями и минеральной водой, то одесское SPA – это говор, еда и мужчины. Кстати, обычные спа здесь тоже есть, и после них выходишь в город с нежной младенческой кожей и неуловимым ароматом сероводорода – качать бедрами, которые на второй день пребывания в Одессе приобретают местную хищную грациозность.

Одесса – город невыразимо красивых людей. За триста лет жизни между морем и лиманом здесь сформировалась особая их порода – брутальные средиземноморские мачо с нежными глазами цвета каштанов и девушки, цокающие каблуками по булыжным мостовым. У них подтянутые задницы и прекрасная грудь – пышная, с этой итальянской ложбинкой посреди загорелого декольте.

Как же ее желали все, кто хоть раз о ней писал! Хоть на минуту приблизиться к этой чарующей южной красоте, так не похожей на пустынные, скованные льдом северные леса, на волглую грязь под ногами, на бесконечные осенние дожди.

Здесь, в городе, все еще стояло густое, роскошное лето. Томная ночная жара неподвижно висела в бездыханном воздухе улиц, заросших акациями… Сквозь железные решетки, увитые диким виноградом, в палисадниках виднелись клумбы, освещенные окнами особняков. Над роскошно разросшимися георгинами, бегониями, настурциями трепетали пухлые ночные бабочки-бражники.

Навряд ли Иосиф Дерибас, Франц Деволан и герцог Ришелье, вычерчивая в конце XVIII века план будущего военно-портового поселения, представляли себе, какой прекрасной сказкой обернется этот город для всех, кто хоть раз прикоснулся к нему.

Приезжая сюда, забываешь о времени, ежедневно проходя мимо классически прекрасного Оперного театра, спускаясь по знаменитой лестнице, ныряя под развешанное во дворах белье. Здесь хочется танцевать танго в полуосвещенных подвальчиках и кормить виноградом из сухих губ смуглых юношей в белых брюках.

Хочется бросить работу и карьеру и продавать лотерейные билеты на набережной, воткнув кисть акации в блестящие кудри с кристалликами морской соли. Носить только шелковые платья до колен, с глубоким вырезом, и высокие каблуки. Ходить с плетеной корзинкой на Привоз за синенькими и скумбрией.

Тем, кто был лишен Франции и Италии, этот город заменил и Лазурный берег, и Порто-Амальфи, став единственной отдушиной в унылом мире тумана и новостроек. Одесса — всегда золотистая, сияющая, нежная, как будто умывающаяся поутру соленой водой, щедро наделяет своих детей многими талантами и отпускает их – для того чтобы вновь манить к себе, переливаться вечерними огнями, блестеть, как прихотливая бабочка, распуская крылья черепичных крыш.

Нарядная южная толпа бурлит вечерами в центре города, и, как писал еще один знаменитый уроженец Одессы:

Лучшие в стране рты не закрываются ни на секунду: хрумкают, лузгают, щелкают, посапывают, слушают ртом. Рты прекрасные – смесь украинской, русской, греческой и еврейской породы..

Уже в 1804 году герцог Ришелье сообщал об Одессе: «Из трех тысяч населения больше двух третей – итальянцы, греки и евреи». Отсюда вышли негоцианты и артистичные налетчики Бабеля, здесь в 1840 году была открыта первая хоральная синагога в Российской империи – Бродская. Отсюда в тогда еще Палестину уезжали первые халуцим, здесь писали Ахад ха-Ам и Шауль Черниховский.

Вокруг отремонтированной Бродской синагоги буйно цветут каштаны. Пахнет морем, жареной рыбой и духами лениво фланирующих по улице девушек, в вырезных рубашечках, совсем как у легендарной Цили Эйхбаум.

Через два дня Беня без предупреждения вернул Эйхбауму все забранные деньги и после этого явился вечером с визитом. Он был одет в оранжевый костюм, под его манжеткой сиял бриллиантовый браслет; он вошел в комнату, поздоровался и попросил у Эйхбаума руки его дочери Цили. Старика хватил легкий удар, но он поднялся. В старике было еще жизни лет на двадцать.

— Слушайте, Эйхбаум, — сказал ему Король, — когда вы умрете, я похороню вас на первом еврейском кладбище, у самых ворот. Я поставлю вам, Эйхбаум, памятник из розового мрамора. Я сделаю вас старостой Бродской синагоги.

В самолете откладываешь потрепанный томик «Одесских рассказов», этого лучшего путеводителя по городу, и нажимаешь кнопку «Play». В наушниках звучит ни с чем не сравнимый, чуть надтреснутый, почти старческий голос, поющий великий советский ремикс «Вернись в Сорренто».

Есть город, который я вижу во сне, О, если б вы знали, как дорог, У Черного моря явившийся мне В цветущих акациях город.