RSS “Хельсинкское движение — высшая математика для этой страны, как, может быть, и национально-патриотическое. Зато движение за жилье и кусок хлеба, движение за нормальную плату рабочего — это язык общепонятный, приемлемый.”
12.01.2011 0:43 | 10 комментариев | история, персоналии, сигналы

Жить так, чтобы голуби садились на плечи
Жить так, чтобы голуби садились на плечи

Василий СТУС
«Лагерная тетрадь»*

_______________________________
*Стус, ВАСИЛЬ Таборовий зошит: Вибрані твори / Упор. Д. Стус. — К.: Факт, 2008. — 452 с

Письмо к сыну

с. Матросово 25.04.1979

Дорогой сын!

Спасибо — за письмо. Твоя скоропись — между футболом, гитарой, шахматами и Аллой Пугачевой — своеобразна.

Порадовало меня то, что Ты любишь Бетховена.

Расскажу Тебе свое детство, которое было так недавно, кажется.

Помню, как в Рахновке, где я остался с бабусей (папа и мама уехали на Донбасс), я проговаривал за ней «Отче наш, иже еси на небеси». Два слова говорит она — я повторяю. Помню, как бултыхался в пруду (мне было год-два). Помню, как лежал в колыбели (а мама еще работала в поле, в колхозе, значит, мне было меньше года), а никого нет. Колыбель висит на крюке, вбитом в притолоку (в 1951 году, съездив в Рахновку, я еще видел тот колышек; теперь, увы, хаты уже нет; на ее месте выстроил твой дядя Микола новую хату, где я и работал — 1959 г.); я мокрый, наверное, ревел — и надоело. Скучно лежать, так я играюсь своими ушами — мну их в ладошках. Помню, как ходил в ясли в Рахновке (еще мама жила в селе) — и там выцеловывал всех сопливых деток, потому что любил их — всех. Помню, как меня напугал чужой пес — знахарка «выливала испуг», водя белым яйцом вокруг головки моей и приговаривая: собака-собака-собака, конь-конь-конь, овца-овца-овца. Помогло, хоть в детстве я немного заикался — даже в школе.

Помню, как меня в 1940 г. папа вез на Донбасс — вместе с Марусей. До сих пор помню, как пахло в вагоне — тот запах недавно (уже здесь) опознал и обрадовался: так пахло в вагоне.

Помню, как смеялись женщины донецкого барака, что я хвастался, ходя в длинной сорочечке: «эту сорочечку мне бабуся пошила, с кармашком», — говорил я, а им было отчего-то отрадно.

Помню гуньку — коричневую свитку, которую я носил — тогда или позже, уже школяриком.

Помню начало войны — как отступали наши. Сосед-татарин зарезал лошака — красивого, молоденького — на моих глазах перерезал горло. Я плакал — так было жаль. А уж как он, сосед, хотел меня накормить мясом тем (воняло на весь коридор!) — я ревмя ревел, чтобы не принудил к такому греху: есть красивого лошака.

Помню кроликов, которых мы держали во время войны. Почему-то посдыхали — еще слепые. Трупики лежали в болоте — ой, как мне было грустно! Тогда я не хотел жить — так было горько и тягостно — за кроликами!

Помню, как в 1944 г. мы сажали кукурузу на поле, выкапывая полынь по целине. Я бросал зернышки в ямки, а мама (бабуся Илинка) и брат Иван копали. Помню, как папа (дед Семен) возвращался с работы в Рахновке — это было в 1939 г., — а я вниз с горы (такая крутая гора была!) бежал ему навстречу — чтобы упасть в его ладони, а он меня поднимет над собой.

Помню, как ранило брата Ивана. Как он лежал — с отбитой ножкой левой и вырванной осколком левой щечкой. Как будто спал, когда мы с мамой нашли его. «Это на меня зори с неба посыпались», — сказал он, когда мама, не проронив слезы (онемело у нее сердце), разбудила его и прикладывала ножку, как будто бы ножка еще могла прирасти. Больше он не приходил в сознание.

Я пришел домой один — где была Маруся. Ой, как я не хотел ей говорить о беде! А когда мы вскарабкались с ней на окно (может, высматривая родителей), я набрался смелости и рассказал ей, что случилось с Иваном. Плакали вдвоем, а через несколько часов Иван умер. Ему было 15 лет, — почти, как Ты теперь. Помню, как меня подвели на кладбище к телу — в последний раз поцеловать. А я видел лишь родинку на правой щечке его и не хотел, совсем-совсем не хотел — ни целовать, ни прощаться — с Иваном и его родинкой.

Когда мне было 9 лет, мы строили хату. И умирал отец — от голода опухший. А мы тащили тачку, месили глину, делали саман, возводили стены. Голодный я был, как пес. Помню коржи из жмыха, которые пекла мама, а у меня от них ужасно болела голова. То был мой 3—4 класс. Тогда, на той беде, я стал хорошо учиться. Уже 4 класс окончил на отлично — и до конца школы имел похвальные грамоты, где в овалах были портреты Ленина и Сталина.

Все детство мое было с тачкой. То везли картошку с поля, то с мешком я ходил на огороды — рвал траву — или для коровы, и ли для козы, или возил уголь, который собирал на терриконе. Тяжко — жили едва не лопались. А должен толкать тачку. Помню, как плакала мама, потому что у нее была одна рваная — латаная-перелатанная сорочка, а мы с Марусей ходили бог знает в чем.

Помню, как в 1946—47 гг. пас чужую корову — за это меня кормили. Я знал, что мама голодная — и не мог есть сам, просил миску домой, чтобы поесть с мамой вместе. Как-то понес миску, а мама стала бранить меня сильно, плакала, говорила, чтобы я так не делал больше. Ведь ей очень хотелось есть — и смотреть на еду ей было невыносимо. А мне ложка не лезла в рот.

Помню, как первый костюмчик мне мама пошила сама — где-то в четвертом классе. И я очень гордился им — из черного полотна.

Помню, что первые штанишки — с тесемкой через одно плечо — мне пошили где-то в 4 года. А мне так хотелось иметь ремень, чтобы подпоясываться.

Первый суконный костюм мне пошили в 9—10 классе.

Помню, как в 1951 г. я ездил в село, к бабусе. Собирал колоски — по жнивью. За мной гнался объездчик — я убегал, но он — верхом на коне (пароконная безтарка) — догнал меня, стал выдирать котомку, а я кусал его за его гадкие красные руки. И такая злость была, что отобрал сумку. А на следующий день стерню запахали.

Помню, что первые книги, которые я видел, это история древнего мира (цветные карты, цветные рисунки из жизни египтян, греков, римлян). А первая книга, которую я прочитал, это «Кленові листки» (так, кажется, называлась) Василя Стефаника. Это я взял в библиотеке — первую в жизни книгу!
Школьные годы. Василек Стус в третьем ряду крайний справа

Помню, как в 4 классе читал «Мать» М. Горького — и радовался, какой славный Павел Власов. Помню, как тогда же читал Н. Островского «Как закалялась сталь» и «Рожденные бурей». Последняя пахла очень нафталином. Ее дала мне девочка, с которой меня посадили за одну парту (несколько дней она ревела — нюнила).

И вот где-то тогда я решил, что и сам буду такой, как Павка Корчагин, как Павел Власов, чтобы людям жилось лучше. И еще хотел — трудно учиться, ведь жить — тяжко. Маме — тяжело, отцу — тяжко. Так и мне должно быть тяжко — до тех пор, пока и отцу и маме не станет легче, пока всем людям на свете не станет легче жить.

А когда я прочитал «Мартина Идена» Джека Лондона (это где-то в 5—6 классе) — мир для меня перевернулся. Как мучился человек, а смог превзойти всех, кто купался в молоке! И все — тяжким трудом (трудом, сын, ударение на у!), и все — соленым кровавым потом.

Помню, как сделал первый приемник — сам! Провода не хватило — и я слушал наушники на морозе, в холодном сарае, надев на себя все, что мог. И тот детекторный приемник веселил мою душу. Почему-то запомнилось надолго, как Б. Гмыря пел такую песню:

Сбейте оковы, дайте мнет волю —
я научу вас свободу любить.

Было много других песен, но они ушли за водой, как солома или щепки. А эта — запомнилась. Где-то в 4—6 классе я почти весь «Кобзарь» знал наизусть.

А еще — когда я с мамой полол картошку, или ломал молодые початки кукурузы, или лущил спелую фасоль (ах и красивая была — с крапинками голубыми, синими!) — мама всегда пела. Тихо, но красиво. Над моей колыбелью мама пела колыбельную на слова Шевченко:

Сину мій, сину, не клени батька,
а пом’яни.
Мене ж, прокляту, я твоя мати, —
мене клени.

Когда мама позже напевала эти печальные слова, мои глаза закипали слезой. Почему «не клени батька»? Почему мать проклятая? Понять не мог. А слезы бежали из глаз — и я прятал их, потому что стыдился слез. И еще:

Ой, люлі-люлі, моя дитино,
вдень і вночі,
іди ти, сину, на Україну,
нас кленучи.

И — так же грустно: разве я не на Украине? Куда же мне к ней идти? Почему «нас кленучи» (мама произносила «насклінучі», я — совсем маленький — делил так: «на склін учі» — и не понимал; потом понял, что это «нас кленучи»).

И уже я был в 8—9 классе. И уже мечтал о геолого-разведке, потому что бредил странствиями. Любил странствовать, любил одиночество, любил смотреть, как заходит солнце, как рассказывает лес свою ветхую сказку, как играет солнце на воде, любил, сев на козу (это из железного грубого прута такие санки:

За скобку С мы держались обеими руками, когда разгонялись по льду, а, разогнавшись, прыгали на прутья А и В ногами — и ехали по льду), неслись речкой — против ветра, против снега, против темноты, против невести.
С друзьями. Крайний слева

Музыкой я бредил. В 7 классе за «похвальную грамоту» отец купил мне гитару. Я сначала научился играть «Взяв би я бандуру», потом несколько старых романсов, маршей. Но все было не то. И тогда я брал гитару — и играл — на одной струне — свое. Все, что я слышал, о чем скорбел, чего хотел — все наигрывал. И забывался напрочь. Так мог проиграть 2—3 часа — и не заметить, как пробежало время. Это было и позже, уже в институте.

Помню, как впервые пошел в филармонию. Помню, как прослушал цикл лекций о Бетховене — все 9 симфоний и немало концертов. А какие замечательные его сонаты! И какой это был человек! Вся жизнь — в горе, в несчастье, в мученьи — и он — один против целого мира — побеждает! То есть не уступает «напарникам», а идет напролом: или мир примет таким меня, какой я есть, как меня родила мать — или убьет, уничтожит меня. Но я — не уступлю! И из каждого мгновения своего, из каждого чувства и мысли своей сделаю свой портрет, то есть портрет целого мира: пусть знает этот мир, душивший, гнувший меня, что я выжил, сохранился, донес до людей все, что хотел. А что хотел донести? Что люди должны жить, как ангелы: с любовью друг к другу, с чувством, что все люди — братья, равные, честные, богоподобные, всесильные, несокрушимые, кристальные. Мир — это танец всех людей, которые взялись за руки и чувствуют себя братьями, с просветленными душами, парящими между небом и землей — как степные жаворонки, пением воспевая солнце и дождь, и снег, и бурю и реку и деревья и птиц, и бабочек, и тигров и «бедриків» (божьих коровок!), и волков. Потому что все — живет и хочет жить. Поэтому пусть живет — все, что растет, цветет, пасется, разрывает зубами, когтями. А мы, братья — люди, — посреди цветов, птиц, и зверей, и деревьев. Все, что мы сделаем доброго, поднимет небо еще выше, от нашей доброты облака станут белее, а небо — голубее, а солнце — яснее.

Вот пишу Тебе и одновременно слушаю «Реквием» Моцарта — очень люблю его! Это — на уровне могучего, мужественного Бетховена. Хотя вообще не очень люблю слащавую музыку многих других произведений Моцарта.

И Бетховен перевернул мне душу — за время того прослушивания (это было где-то 4—6 месяцев, ведь концерты филармонические не каждый день!). Как я жалел, что из-за бедности моих родителей нельзя просить их, чтобы купили мне скрипку или фортепиано. Какое там фортепиано, когда мама чуть ли не каждый месяц ломала себе голову: и к кому бы пойти одолжить несколько рублей, чтобы протянуть до зарплаты папиной, которой никак не хватало!

Как только мог, я помогал родителям — во время каникул «отдыхал» на железной дороге, где менял шпалы, рельсы, бил «костыли», грузил щебень. Уставал — едва не падал. А однако 400—500 руб. старыми деньгами к отцовым 600—700 что-то значило, все же какая-то помощь.

И вот: был 9 класс, и мне нравилась очень одна девочка. И казалось тогда, что это живой ангел. И я радовался, что вижу ангела рядом с собой — и хотел быть похожим на него (так в 5 классе для меня ангелом был мальчик, которого я очень любил). И я захотел быть достойным этого ангела, то есть вести такую же ангельскую жизнь. И я стал больше читать. И как-то я увидел Франко, его поэму «Моисей». Это прекрасная поэма. Как и вся история с Моисеем — прекрасна. Долго-долго народ Моисея жил в египетской неволе. А он, сын зажиточного, кажется, отца, купался в молоке при дворе фараона. А перед ним ходили в рабстве его братья по крови — рабы-евреи. Жизнь разнежила Моисея, но не убила совесть и честь. И когда ему исполнилось 40 лет — он поднял свой народ, чтобы выйти из неволи. И осознал свое гадкое прошлое, когда его учили унижать своих братьев, а он учился, веря, что все так и есть, как учат.

Не на теє ти вчивсь
у єгипетській школі,
щоб, навчившись, кайдани кувать
нашій честі та волі.

И Моисей выводит свой народ из неволи — через пустыню, через голод, муку, безводье и бесхлебицу. Многие стали роптать: в Египте у них были горшки с мясом, а здесь, на свободе, — пропадай с голоду! Моисей знал, что это отбросы, хлам его народа. Потому что у свиньи, которую кормят на сало и мясо, тоже имеется что поесть. А человек — не свинья. Свобода — самое высшее в мире, в чем нуждается человек. И Моисей жестоко карал слюнтяев, которые тосковали по рабским горшкам. Долго он водил свой народ, но вот появилась впереди та земля, куда Моисей вел свой народ. Уже — рукой дотянуться можно, но силы не стало у Моисея — и он умирает на пороге новой земли, обещанной то ли Богом, то ли волей народа.

И после прочтения этой поэмы я забыл свою геолого-разведку, а стал литератором. Правда, став литератором по специальности, не забыл и геолого-разведку (вот уже 8-й год блуждаю по земле). Но — не ропщу на судьбу. Напротив — мне хорошо оттого, что ничего злого за свои 40 лет не сделал, помогал людям в горе, а когда порой и сам залетал в беду, то не скулил и не роптал. Потому что это — жизнь, Судьба.

Очень хотел бы, сын, чтобы Ты, если действительно любишь Бетховена, прочитал о нем книгу Ромена Роллана. У него есть серия «Героические биографии». И там есть о Бетховене. Не все Ты там поймешь, но то, что поймешь, запомнится. Надолго. Попроси маму, а то и сам возьми — в библиотеке.

Видишь ли, сын, я очень хочу, чтобы Ты вырос честным, мужественным, мудрым человеком. Потому что человек бывает только такой. Иной проживет, провлачит, свое существование, прожрет не из одного египетского горшка — пока не окочурится. А был ли он человеком? Была ли у него жизнь? Оставил ли он после себя добрый след? Вспоминаю одного старого дедушку. Сам голодный, он, поймав больного голубочка, еще желторотого (была больная ножка) — кормил его из своих уст хлебом, поил водой. Тот голубок прыгал за ним, как за отцом. И что? Выздоровел голубок, подрос, набрался сил. Не знаю, благодарил или нет (не в том дело!), а если благодарил — то как? Но в моей памяти — пока жив буду — будет тот дедушка бедный, которому голуби садились на плечи, «рамена», ладони, голову (дедушка уже умер). И оттого, что это было, что это видел я и видели другие люди — мир стал лучше. Потому что и мне, и другим захотелось — жить так, чтобы голуби садились на плечи.

Джерело:

http://ord-ua.com/2011/01/12/helsinkskoe-dvizhenie-vysshaya-matematika-dlya-etoj-strany-kak-mozhet-byt-i-nacionalno-patrioticheskoe-zato-dvizhenie-za-zhile-i-kusok-hleba-dvizhenie-za-normalnuyu-platu-rabochego-eto-yazyk-obsheponyatnyj-priemlemyj/?lpage=1