Севастополь поспорил с Москвой. Будто протяженность у него та же, а то и больше.
Деньги водителю отдают на выходе - не при входе. Сжимаешь в кулаке 10 рублей. И свет гасят, как только заходят все. Оказываешься во мраке маршрутки и улиц, почти ничем, кроме окон домов, не освещаемых.
Тяжесть темноты сложно преувеличить. Хоть никто и не верит, а она до боли в костях неподъемная. Аж дышать трудно становится, и страшновато, и...
Запах моря такой запредельно яркий и терпкий, какого, наверное, и в жизни-то никогда прежде не слыхивала.
Живем мы тут, маемся, толкаемся, перешагиваем друг через друга, болтаем, пока горло не заболит.
Не хватает мне смелости внести жизни так много, как я этого хочу, да и стоит ли?
Мне нравится, как он молчит о своём. Тихо, легко, внимательно. Без попытки сделать тебя виноватым или обязанным. Но и язык между тем неплохо подвешен.
Эдакий подвид Кенни?

Выхожу на балкон и прижимаю к глазам бинокль. Луна огромная, собака на ладони, а человек прямо на меня идет, хоть я и торчу десятью этажами выше.
- Что видишь? - спрашивают они.
- Обрывки города, лес...
- Город так-то в другой стороне.
И я не могу сдержать этот порыв, настоящий прорыв плотины. Течет оно потоками мощными, меня саму топя и заливая бесконтрольно. Взгляд мой бороздит луну, круглую и полную как никогда, а язык сам несет:
- Видно старую автозапраку, прилегающее к ней кафе и... трёхэтажное здание. Без каких-либо надписей и эмблем. Без опознавательных знаков. Если б не было так абсурдно, подумалось бы, что это многоквартирный дом, но - кто будет строить многоквартирный дом рядом с заправкой на отшибе? Слишком уж бредово. И вот ты думаешь. Смотришь и думаешь. Что же это за здание? Знаешь, что разгадка сама напрашивается. Но вот только настолько одичал ты и от жизни прежней цивилизованной отвык, что уже не можешь до такой элементарщины дойти без мучений.
- О чём она?
- О какой-то заправке.
- А можно мне с начала?
- Вы спросили, что я вижу, а не что вокруг нас.
И на луну уставилась сквозь бинокль.
- А, ну да.
- Ладно, извините.
Ухожу, ретируюсь, исчезаю.

Мне в Крыму жарком, отдыхающем и экзотическом не видно почти ничего, кроме духоты. Потому что в основное время я вижу Калифорнию. Такую же непривычно жаркую для кого-то горного и северного. Такую же тонко-пальмовую и песочно-асфальтовую.
Как кроватью ему стал солёный и засаленный матрас, на котором ещё Мэтт в своё время плавал или друг Мэтта.
Они идут впереди.
- Я чувствую, будто...
И хочется рассказать без шуток всяких.
Как они его встретили на дороге и приняли без подозрений и выводов.
Некто ТиМ.
Кенни смотрит на Мэтта, стоя посреди комнаты. Отчего-то сидячего места для себя не находит.
- А как было в детском доме?
Мэтт вскидывает бровь с металлическим пирсингом. Сам он сидит на краю мелкой прикроватной тумбочки.
- В моем? Как и везде. Кормили, учили, одевали.
- И всё? Расскажи мне.
- А что ты хочешь услышать? - Мэтт щурится, будто насквозь тонкой иголкой прокалывая, - Скажи, что тебя интересует, и я расскажу. О том, как у нас там было.
Кенни молчит подавленно, но взгляда не опускает.
- А если ты хочешь знать, каким человеком я тогда был, то это тебя не касается. И об этом я никогда не расскажу. Просто - потому что.
Ох уж это Мэттовское "никогда" и "потому что". Кенни смиренно опускает голову. Зная: стоит Мэтту напиться, и рассказ полетит, первого зова не дожидаясь. Только если так случится, Кенни не даст ни начать, ни продолжить. Ему этого не надо, раз Мэтту не надо. Для него это больно, раз Мэтту больно.

*

Кенни кричит во сне:
- Я не сын Стюарта!
Во сне его топят в гнилой холодной воде, бьют в голову кулаком, в живот - ногами, протирают пол его тощим телом.
- Я не сын Стюарта! - вопит он сквозь боль, страх, отчаяние и стон, - Я не сын Стюарта!
А потом просто на подобие плача срываясь. Громко, бессвязно, бессмысленно.
- Кенни. Кенни, проснись. Кенни, давай, - Сьюзен стрясёт его и ворочает, пока он не оказывается к ней лицом и не просыпается, резко раскрыв глаза, - Так-то лучше.
- Лучше?!
Он вытирает взмокший лоб тыльной стороной ладони, и тотчас следом протягивается рука Сьюзен.
- У тебя опять жар?
- Нет, - отвечает он, - Просто сны идиотские. Муторные, - и отворачивается в попытке обратно заснуть, утопая в поту, в зимней куртке и в головной боли.
- Послушай, - говорит Сьюзен, вновь вцепляясь ему в плечо очень неприятной и требовательной хваткой, - Ты ужасно кричишь.
- Я не кричу, - отбивается он, всё еще не поворачиваясь, - Стараюсь не кричать.
- Кенни Тайлер... - обращается она к нему полным выдуманным именем, как к ребенку недовольная мамаша, но вот на фамилии - осекается в задумчивости. Маккартни? Эндворд? Фишер? Какую он выбрал?
Но и этого оборванного обращения достаточно, чтобы Кенни повернулся на нужный бок и приподнялся, блестя мокрой чёлкой.
- Чего ты хочешь? - спрашивает Сьюзен под его выжидающе-загнанным взглядом.
- Я хочу спать, - заявляет он твердо, - И чтобы шрамов на лбу не было.
С мечтательной, отчаянной, вызывающей иронией.
Сьюзен резким и снова - тысячу раз неприятным - движением тянет его к себе.
- Плохо все это. Не пойдет так, - говорит она с раздражением, - Шестнадцатый год тебе, а ты куда-то совсем в нехорошее место скатываешься.
"Мне и пятнадцати нет!" - хочется крикнуть ему, но её уверенность в его возрасте до того непоколебима, что любой протест заведомо бесполезен.
- Куда же я скатываюсь? - усмехается тогда Кенни.
- Не люби себя и не жалей, - говорит Сьюзен, глядя в глаза. Голос у неё низкий и трещит так, будто вот-вот надломится. Ощущения от этого беспокойные, - Не те времена сейчас настали, чтобы обладать подобными качествами.
Кенни хочет подавиться и закашляться. Громко, с влажными хрипами, никого не стесняясь. Уткнуться ей в грудь, сотрясаясь от дрожи, прилипнуть влажным лбом к ее губам. Чтобы она погладила по голове, прижала к себе и покачала немного, как припадочного.
Но он лишь смотрит в ее злое лицо, очерченное серебристой темнотой, и давится невольным спазмом в горле.
- Ты понял меня? - спрашивает Сьюзен, кончиком пальца обводя его шрамы, - Ты прекрасен с ними. Потому что жив. Только в этом тебя убедить невозможно. Оттого и говорю иначе: не люби себя и не жалей. Ты понял?
- Понял, - кивает Кенни.
Слёзы обжигают ему веки, но в темноте этого, наверное, не видно.
Он отворачивается вновь. Сьюзен ничего не имеет против.
- Через час разбужу и пойдешь на дежурство. Мне плевать, что ты не выспался и как ты себя чувствуешь.
Из её уст это можно расшифровать: "Ты молодец, мой любимый мальчик".
Кенни рад, что она рядом. И несчастен. Кенни в своей голове слышит собственный плачущий крик: "Я не сын Стюарта!"
Зажмурив глаза, вместо детской молитвы повторяет слова, восстанавливая в памяти лицо отца и бандитов, его на пол кидавших и пинавших в голову.
"Не люби. Не жалей".
Он больно ударяется и без того перебитыми рёбрами. За спиной гул голосов. Кровь откуда-то.
"Не люби. Не жалей".
Воображая у себя в объятиях огромный дробовик.
"Не люби". Улыбка Трейси, твёрдость руки Сьюзен, нежность черт Никки, прожигающие насквозь глаза Сандры. "Не люби".
Всех их так же можно бросить на пол, избить до удушья и не промахнуться, стреляя в лоб. Всех их можно неожиданно потерять. Все потери можно вынести. "Не люби".
"Не жалей". Холод оружия под пальцами, тёмные силуэты вдалеке, запах пороха, лезвие пули, обжегшей голову.
Оглушающий звук выстрела, барабанное падение тела замертво.
Кенни смотрит в своей голове картинки и звуки проматывает самые ценные.
"Не жалей". "Не жалей". "Не жалей".