У Лоры короткие ногти, но она все равно царапается. Кенни дышит сквозь зубы, Кенни набирает темп, пресс болит, как когда-то от упражнений. В комнате светит угрюмая лампа. Честное слово, он бы лучше врубил здесь прожектор, чем терпел белоснежность этой хреновины. Лора кричит и звонко вздыхает. Лора никогда не целует его в губы, и он не видит ее странного загара, только чувствует неровность кожи на талии.
Лора вечно неубедительна в своей страсти. Кенни уверен: она ни капли не возбуждена, а если что-то ее и заводит, то уж точно не его настойчивые движения. Лора кайфует лишь от собственных мыслей.
Ногти впиваются в левый бок, прокатываются вниз к бедрам. Кенни шипит. Ему чтобы кончить нужно видеть не Лору.
Допустим, чужие глаза, чёрные, как вся безысходность на свете. Вот они смотрят недобро и все же ласково. И её непослушные дреды промелькнули перед лицом. Чёрт, он ведь никогда не любил дреды, а ей простил бы и лысую голову.
Лора стонет и больно сжимает кожу. Лора сверху, и он держит ее за талию, не пытаясь коснуться груди. Если сделать это - ударит током. Грудь у Лоры большая, но не пышная, смотрит сосками вниз, точно пристыженная.
У_нее грудь другая - круглая, маленькая, упругая. Он сжимает бедро Лоры, представляя, что под пальцами грудь девчонки лет шестнадцати.
Он ненавидит быть снизу. Лора повизгивает. Сладко до привкуса ликера во рту.
Он выдыхает, закрывает глаза, белоснежная кожа, стертые о струны пальчики, тихий рык непослушного голоса. Бэндит сверху, и его все устраивает. Ее прикушенная губка, изогнутое тельце. Он внутри, горячо, тесно, узко...
- Кенни, ну давай же! Давай! - кричит Лора в накрывающем экстазе, точно болельщица на футбольном поле.
Ее волосы прокатываются мимолётной щекоткой по груди. Он набирает темп до окончательно невыносимой боли в мышцах. Бэндит сдавленно стонет и срывается на всхлип, как она умеет. Бэндит ловит ртом воздух, ее черные глаза влажно блестят. Бэндит требует, чтобы он продолжал.
Ногти Лоры впиваются в живот, ладонь жестко сжимает кожу. У него останутся синяки. Лора его ненавидит, а Бэндит делает это из-за боли и непривычности новой позы.
Лора требует:
- Кенни!
Он безвольно держит ее тело. Он внутри своей Бэндит. Горячо так, что хочется вскрикнуть. Ее тонкий всхлип - отчаянное сочное "Да!" Лоры.
Он прижимает ее к себе. Кладет бесцветную голову Лоры на грудь. И кажется, будто она - кислотная.

На глазах почему-то слёзы. Лора целует его в подбородок и улыбается с игривым удовольствием.
- Ты плачешь, когда кончаешь? Не замечала.
- Не плачу, - он сжимает зубы, отворачивается, обжигая глаза о свет лампы.
- Ты сегодня совсем плох, - сочувственно шепчет Лора, согревая щекой его плечо, - Таким несчастным выглядел. Она была не хороша?
- Хороша. Просто испугана. С фантазией как-то плохо сегодня.
Он приподнимается на кровати. Горло болит, и в носу защипало от этой горечи. Зажигалка вздыхает рыжим чирком. Сигарета попалась чертовски невкусная, а все равно хочется докурить, вгрызться зубами, изничтожить до самого фильтра, как всегда хочется самого мерзкого и щемящего. Он раньше думал, так не бывает. Чтобы разом - предательски неверно.
Дым сгущается в воздухе. Лора отмахивается и подушечками пальцев щекочет кожу.
Он смотрит на следы ее хватки: на боку засыхают полоски крови, на животе расцветает синяк.
- Почему ты никогда не царапаешь спину? - спрашивает высасывая последнюю гадость из окурка, - Даже когда ты снизу.
- А будучи сверху ее особо и не расцарапаешь, - смеется Лора.
В свете приторной лампы ее лицо взрослое и уставшее.
- Я вообще-то спросил, - раздраженно бормочет он, зная, что она скажет дальше.
Повернет к себе его лицо, надует притворно губки: "Ты злишься как ребенок".
- Мне просто слишком нравится твоя спина. Она такая красивая, что не заслуживает царапин. Будто крылья были на ней, но растворились...
- А все остальное, значит, некрасивое, - хмурится он, отметая ее извечные образы.
- А что остальное? - Лора поворачивает к себе его лицо и надувает притворно губки, - Грудь плоская, живот впалый. Ребра выступают. Ты точно мальчишка с проблемами пищеварения.
- Ну спасибо, - он отводит глаза, силясь скрыть раздражение. Мальчишка. С проблемами. И не только пищеварения. Таков он и есть. Всегда был таким. Правда режет. Правда отдается болью в зубах.
- Ты же не обижаешься?
Лора ласково щекочет живот, тянет сосок, губами горячими прикасается к плечу. Это она так обнимает.
- Нет. Ты мне тоже на лицо совсем не нравишься.
Нос огромный, настоящий рубильник. И глаза с морщинами по краям, хотя она не столь стара. Губы тонкие, бесчувственные, безвкусные.
Он кривится. Лора пожимает плечами.
- Это естественно. Части обычно красивее целого. Я люблю тебя за то, что ты похож на падшего ангела, а в остальном - равнодушна.
- Я тебя вообще не люблю. Хотя тело твое мне нравится. Сам не знаю, почему. Такое странное. Шрамы... Их муж на тебе оставил?
Лора улыбается со снисходительностью учительницы. Тянет обратно в кровать, хотя там холоднее, чем под открытым окном. Калифорния такая удушающе-неприветливая.
- Никакой не муж. Ты что, криминальных сериалов насмотрелся?
- Нет.
- Тогда и не говори глупостей. Это не шрамы, а ожоги. Я облилась кипятком, когда тебя еще и на свете не было.
- Лет в одиннадцать, значит.
- Умница.
Она целует в лоб. Он тянет на себя одеяло, прячет лицо в подушке, мечтая задохнуться. Это место такое убивающее. Тошнит от собственной грязи. Тошнит от смеси виски, сигарет и нежеланного секса.
- Ну чего ты притворяешься? - шепчет Лора, - Ты не сможешь заснуть, я же знаю. Поговори со мной. Расскажи снова о ней.
Дыхание сдавленное. Само по себе как-то. И пусто - до смерти. Он переворачивается на спину, огоньки в глазах Лоры колют душу.
- Она очень хорошая, - слова сквозь невнятную боль моральной раздробленности, - Даже когда она злится без всякой причины. Я привык, что она меня оскорбляет. Мне кажется, будто она отравлена. Сама собой. Так бывает?
- Бывает. Ты ведь тоже отравлен собой, - Лора обводит подушечкой пальца его скулы, смотрит с любовью на каждый контур лица, - Не кусай губы. Пусть они будут гладкими.
- Гладкими, - выдыхает он и вцепляется зубами в нижнюю губу. С минуту терзает, мечтая о боли и крови. Только нет ничего. Этой ночью в этом Лос Анджелесе ничего и нигде уже не будет, - Все тебе вечно надо подстроить под шаблон. Под ебучий никчемный образ. Как тебя не тошнит от всего этого? Чем ты отличаешься от них?
- Я уже пережила тот возраст, когда тошнит от каждой мелочи. Я в гармонии. Мне не нужно ни от кого отличаться и ни на кого походить.
- По-моему, ты в тупике, а не в гармонии.
Голова кругом от злости и потерянности. Голова кругом от неё и её улыбки.
- Ты просто порывистый маленький мальчик. Я люблю, когда ты ведешь себя более зрело. Или когда ты говоришь о ней.
- У нее кожа как... Я не знаю. Ни одни твои слова этого не опишут. Я однажды подслушал, как ее сердце бьется. Удивительно.
- Как фарфор? - шепчет Лора, - Фарфоровая кожа, только мягкая и...
- Да никакая она не мягкая! Говорю же, нет верных слов! Ничего нет!
Та степень, когда злость уже не греет. И глаза не привыкают к темноте.
- У тебя еще будет очень много всего. Намного больше, чем может показаться. Не плачь.
От Лоры ничем не пахнет. И слова ее растворяются до того, как она произносит их. Это она - фарфор. Только поддельный, потасканный и ненужный.
- Откуда ты знаешь? Ты только и можешь, что нести чушь.
Грудь болит. Рука Лоры ни разу не лечит.
- А ты только и можешь, что глушить свое отчаяние, оскорбляя других. Ты стал похож на нее. А я - на тебя. Ничего не пытаюсь изменить.
Потолок кружится, хотя разум не опьянен. Касания Лоры - ценные и никчемные. Хорошо, что она есть. Плохо, что его - нет.
- Я хочу уйти, - с обреченностью в дрогнувшем голосе, - Прямо сейчас. Но не могу подняться. Это депрессия?
- Это я тебе слишком нравлюсь, - сладостно отзывается Лора.
Ее грудь отчего-то холодная. Необласканная и неприкаянная. Ничья.
- Ты ведь врешь, когда говоришь, что тебя все в жизни устраивает. Ты несчастна. Я знаю.
- Молчи, - Лора жмется безвкусными губами к его губам. Лишь касается слегка, ловя алкогольно-табачное дыхание. Не целует, - Ты не знаешь, кто я и где ты. Ты околдован. Ты слышишь только незнакомый голос...
Лора заводит игру. Он подчиняется. Грудь холодную ласкает языком в немом отчаянии. Лора тихо и смущенно стонет. Почти правдоподобно.
- Мой ангелочек. Когда волосы падают тебе на лицо, ты похож на окончательно обреченного.
Лора за протяжными играми и ангельскими образами скрывает историю своих шрамов-ожогов. Откидывается назад, сидя на коленях. Тело гибкое, тонкое, испещренное следами всех возлюбленных. Она, наверное, когда-то была гимнасткой.
- Дура ты, Лора. Хоть тебе и тридцать лет. Части и в целом могут быть красивыми. Только для этого надо по-настоящему любить. А не как ты.
Лора молчит, лишь звучно хватает приоткрытым ртом воздух. Закатывает глаза под белесым светом лампы-своей подруги. Лора уже влажная. Мысль, что ангел сейчас коснется ее бренного тела, заставляет её стонать в ожидании.
Губы сами кривятся. Лору жалко больше, чем себя. У него, вероятно, такое призвание - обласкать недоласканных и остаться запятнанным. Живот у Лоры плоский, лобок гладкий, улыбка бессмысленная.
Ее губы внизу - тоже безвкусные. Он раньше думал, так не бывает. Чтобы разом - бесцветно, маняще-безвыходно.

Калифорния ночью дымчатой заглядывает в окно и замирает на долгие минуты.