Люди обедают, просто обедают, а в это время слагается их счастье и разбиваются их жизни», - писал Чехов.
Понятие «частная жизнь» существует как бы двух измерениях: в реальности юридической, сплошь канцелярской, где «неприкосновенность частной жизни» оформлена в виде перечня прав и обязанностей, и в реальности, которая подвластна только нам, где мы чистим зубы, отводим детей в школу, читаем книги, складываем продукты в холодильник.

В фильме Майка Ли «Беззаботная» есть такая сцена, где страстная преподавательница фламенко на ломанном английском учит группу основам танца: «This is my space! My space!», - кричит она, показывая, как надо отбивать ногами ритм. Ученики нелепо топают, не осознавая боли гонимых цыган, заложенной в танец, потому что у них есть и спокойное жилище, и возможность танцевать для поддержания формы.

Частная жизнь, как ни крути, является почти синонимом спокойствия.

Даже человеческие драмы, разворачивающиеся на кухнях, в спальнях и ванных комнатах, – всего лишь знаки обычного, правильного течения жизни с ее неурядицами.

Мы, привыкшие к остросюжетности, сумасшедшим темпам и авралам, можем же читать о бунинских антоновских яблоках или набоковской бабочке? А некоторые – даже о лежании Обломова на его знаменитом диване.

В широком историческом контексте частная жизнь – это ничего не значащая вереница повседневности.

Но именно в ней, в этой веренице, как заметил Чехов, свершается для людей главное, а малое открывает большое:

«Варила сегодня на завтрак гречку и вспомнила, что если женщина не умеет ее перебирать, то у нее нет шансов выйти замуж. По крайней мере, так меня учили когда-то : )). Крупа с грязью и шелухой сейчас продается, никто не знает? Мне, конечно, еще не 45, но дело идет к тому, что жизнь прожита зря: ( », - пишет одна дама.

Она же готовилась завтракать, просто завтракать, и вдруг поняла, как не слагается ее счастье.