ЖЖЕНОВ ГЕОРГИЙ СТЕПАНОВИЧ (22 МАРТА 1915 - 8 ДЕКАБРЯ 2005)
РАССКАЗ "САНОЧКИ" (ФРАГМЕНТ)
"17-й" являлся тем заколдованным местом, к которому я подобно Иванушке из русской сказки, стремился во что бы то ни стало, через все испытания и преграды - там ждала меня жизнь!.. Туда пришли две посылки, посланные мне матерью из Ленинграда в 1940 году.
Жизнь, искавшая меня в течение трёх лет по разным лагерям Колымы и нашедшая в самый критический момент, когда я, голодный, потерявший всякую надежду, медленно умирал от цинги где-то в богом проклятом месте, "у чёрта на куличках", в заледенелом распадке оротуканских сопок...
Что это? Стечение обстоятельств? Перст Божий, сотворивший чудо? Телепатия? Может быть, и так, конечно, но скорее всего - никакое это не чудо, а просто вещее сердце матери с его никогда не умирающей верой и надеждой!
О посылках я узнал в один из банных для "вольняшек" дней, когда начальник лагеря зашёл в баню попариться с мороза.
- Всё ещё живой, артист?! - удивился он, увидев меня на обычном месте за горящим бойлером. - Долгожитель!.. Хочешь - обрадую? Посылки пришли тебе из Ленинграда. -Новость была настолько невероятна, что я никак не отреагировал.
- Чего не радуешься? - Моё молчание его озадачило. Зная, как быстро начальство меняет милость на гнев, я решил не испытывать судьбу по пустякам.
- А это правда? - сказал я. - Где они?
- На "17-м", где же ещё!
- Так пошлите за ними кого-нибудь, гражданин начальник!
Он рассмеялся:
- Кого я пошлю?.. Хочешь жить - сам сходишь.
- Мне не дойти. Вы же сами видите, в каком я состоянии...
- А у меня весь лагерь в таком состоянии... - ещё пуще развеселился он. - Вот так-то, артист! Десять километров всего - и ты живой, думай!.. Сходить на "17-й" я разрешаю тебе.
Когда начальник ушёл, мне стало страшно. Я понял, что он не шутил, - посылки существовали. Но, к сожалению, пришли они слишком поздно - они опоздали. Про меня, уже не стесняясь, говорили: "Этот - местный!"
Честно говоря, признаки близкого "финиша" я и сам чувствовал - мне было безразлично всё!.. Моя песня на этом свете была спета!
Такое состояние испытывает замерзающий, когда физическая боль ушла, покинула тело и человеку стало вдруг неожиданно легко... Лишь бы не тревожили его, не мучили, а оставили бы навсегда в покое...
И вот это смирение перед неизбежностью, в котором я находился и из которого, казалось, ничего уже не могло меня вывести, разлетелось вдребезги. От покоя не осталось и следа.
Сообщение о посылках, ждущих меня всего в десяти километрах, занозой вошло в заторможенное цингой сознание, бередя его, рождая непонятное беспокойство, лихорадочную необходимость сосредоточиться на чём-то, ускользающем из сознания, и действовать, действовать... Я почти перестал спать. Меня мучили видения... Огонёк надежды лампадным язычком затеплился во мне и, постепенно разгораясь всё ярче и ярче, ширился, растворяя десятикилометровую толщу мрака, которую мне предстояло преодолеть... Там, далеко, на выходе из этого бесконечного мрака, чудились мне луковые и чесночные заросли, меня ждали горы колбасы, сыра, масла... запах хлеба, табака... Я стал галлюцинировать.
Понимая, что шансов добраться до посылок с каждым днём становится меньше и меньше, что надо торопиться, и в то же время сознавая, что сил мало, в последующие несколько дней старался всячески экономить их. Пообещав банщику поделиться содержимым будущих посылок, уговорил освободить меня от заготовки дров и стирки белья. Правдами и неправдами добывал лишний черпак баланды, выторговывал на "толчке" драгоценный кусок хлеба, старался меньше двигаться...
И, наконец, решился.
В это день ночевать в зону не пошёл - остался в бане, благо разрешил начальник. Последние часы перед выходом хотелось побыть в тепле, ещё раз обмозговать всё, проверить...
Всего два года назад расстояние в десять километров было сущим пустяком, не стоило и разговора. Находясь в Дукчанском леспромхозе, регулярно, два раза на дню, в течение всей зимы совершал эту "прогулку": утром - в тайгу на трелёвку леса, вечером - домой, в лагерь. Но тогда я был здоров. Теперь голод и цинга, настигшие меня, сделали эти километры недосягаемыми.
Плохо было с одеждой, особенно тревожила обувь. Лапти или резиновые забойные калоши - другого выбора не было. О валенках и не мечтали; не у всех "вольняшек" они были. Идти в калошах - заведомое самоубийство: не убережёшь ноги, поморозишь. В лаптях легче и теплее, лишь бы портянок побольше...
Лыковые "берендеевы" лапти!.. Вам памятник на Колыме полагается! Скольким заключённым спасли вы ноги в горестные зимы военных лет!
Выйти задумал до рассвета. Банщика Липкарта решил не будить, не хотел лишний раз видеть его морду перед Дорогой со скептической гримасой неверия в мои силы.
Мы не любили его. Не знаю, как и за что попал он в лагерь, но его одинаково ненавидели и зеки и вольные. Причиной тому были не столько его личные качества. Гремела Великая Отечественная: шёл 1942 год... Немецкий фашизм ещё продолжал своё победное шествие по Европе. Трагедия большинства из нас - безвинных "контриков", находилась в прямой зависимости от мировой политической ситуации, не говоря уже о делах "семейных", внутренних, в те годы само слово "немец" было ненавистно.
Известные советские поэты и писатели призывали: "Убей немца!" Со сцен театров, с экранов кино, из фронтовых и тыловых репродукторов звучал гневный набатный клич, усиленный за душу хватающей музыкой: "... сколько раз увидишь его, столько раз его и убей!" Мы же не только каждый день видели нашего немца, но и на собственной шкуре испытали прелесть его натуры: расчётливую, бездушную требовательность к подчинённым, дисциплинированность перед силой власти!.. Любой власти! Для нас он был не просто немец, но и немец-начальник, немец-погоняла.
Ушёл из бани незаметно, тихо.
Когда мехцех - последнее приисковое строение осталось за спиной, я послал прощальный взгляд лагерю, и медленно побрёл по лунной дорожке, напоминавшей серебряную ленту фольги, размотанную по голубому безбрежью снега, навстречу восходу солнца, в сторону заповедного "17-го"... Вскоре начали слипаться, намерзать ресницы. Сплюнул. Слюна на лету превратилась в ледышку - первый признак, что мороз за сорок... Не заметил, как прихватило лоб, щёки.
Все годы пребывания на Колыме больше всего боялся обморозить лицо, поэтому часто щупал его на морозе, проверял чувствительность, берёг... Актёр без лица - не актёр! И в прямом, и в переносном смысле. Свято помнил это, верил: если суждено остаться в живых, моё лицо мне понадобится. Вот и сейчас, как только почувствовал, что деревенеют щёки, вытянул из-под воротника бушлата обрывок байкового одеяла, заменявшего шарф, обмотал им лицо, оставил снаружи только глаза. Пока растирал щёки, пока заматывался и прятал руки в варежки, онемели пальцы...
Мелькнула мысль: "Зря вышел в такой мороз - не дойду!"... В памяти возникли герои книг Джека Лондона: мужественные, сильные, выносливые мужчины, неизменно выходившие победителями из любых, самых жестоких схваток с Севером, если только в их души в критический момент не заползало сомнение. В таких случаях сомнение будило воображение, воображение рождало страх - в результате страх разъедал, парализовывал волю человека.
Надо было идти быстрее, чтобы согреться, но не слушались, не шли распухшие, ватные ноги... Несколько раз оступался, падал... поднимался... Продолжал идти через силу, в надежде, что вот-вот появится "второе" дыхание, станет легче. Одышка заставила смириться - явно не срабатывало, не справлялось перетруженное сердце. Когда в очередной раз споткнулся и упал, окончательно понял: придётся отдыхать - идти дальше нет сил.
Так и остался сидеть на дороге.
Нежный, хрустальный звон стоял в ушах - утренняя позёмка играла стеклянными иглами изморози, катая их по ледяному насту. Казалось, звучит светлая, как детский хор, весенняя музыка.
Когда немного восстановилось дыхание и унялось сердце, собрался с мыслями, пытаясь определить, где нахожусь, и долго ли шёл. Прислушался, в надежде поймать знакомое бормотание поселковой "Червонки". Обычно её хорошо было слышно за несколько километров. Сейчас, кроме звенящей тишины в ушах и собственного свистящего дыхания, ничего не услышал - "Червонка" молчала. Значит, время уже перевалило за семь часов утра.
Светало... По знакомым очертаниям ближних сопок выходило, что отошёл от посёлка всего-навсего километр-полтора, не больше. Через силу поднялся. Поплёлся дальше. Ветер дул навстречу. Одолевал холод. Не было ни одной клеточки тела, которая не страдала бы... Малейшее движение вызывало озноб, приносило мучение. Хотелось съёжиться, оцепенеть, забыться... Но всякий раз кто-то невидимый во мне наперекор моей слабости упрямо твердил: вставай, иди, двигайся, двигайся... В этом твоё спасение.
По опыту предыдущих зим знал: нет злейшего врага для человека, идущего или работающего на большом морозе, чем жаркий костёр и частый "перекур", - только работа и движение, движение... Без конца движение, иначе конец!
Итак, все мои заочные банные расчёты за тёплым бойлером полетели к чертям, если за два с лишним часа пути мне удалось одолеть всего километр с небольшим. Сколько же потребуется времени на весь путь?.. Ответ не оставлял никаких надежд. Получалось, что идти придётся сутки - не меньше. Ни физических сил, ни иной энергии преодолеть это расстояние во мне не было.
Что же делать? Идти или возвращаться? Похоже, что любое моё решение уже ничего не меняло. Пойду ли я вперёд или возвращусь, безразлично - конец один. Ещё час-другой, и я или замёрзну на тропинке, или окажусь в той точке, откуда возвращение назад окажется одинаково невозможным, как и путь вперёд. С каждым моим шагом вперёд уменьшалась вероятность возвращения.
Да и куда возвращаться? В лагерь? Зачем? Чтобы медленно умереть там? Ведь предчувствие близкого конца и погнало меня, больного, из лагеря в дорогу...
Мозг мой мучительно переваривал весь этот хаос лихорадочных мыслей и, наконец, выбросил единственный безжалостный в создавшейся ситуации ответ: "Возвращайся".
Какое-то время я ещё продолжал автоматически передвигать ноги, двигаясь, как автомобиль с выключенной скоростью, потом остановился, медленно повернулся спиной к леденящему ветру и поплёлся, спотыкаясь, обратно.
Ни отчаяния, ни жалости к себе я не чувствовал. Скорее наоборот: сознание принятого решения и ветер, от которого, наконец, нашёл спасение, подставив ему спину, принесли облегчение.
Отчаяние настигло поздно ночью, когда я, насквозь промёрзший и обессиленный, перевалил через порог остывшей бани, ткнулся на своё обычное место между тёплым бойлером и стеной и завыл, как собака, почуявшая покойника.
ОРИГИНАЛ: http://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=4794