Надо же. Уже как 4 полнолуния, и ни строчки.
Просто ранее мне действительно нечего было сказать. Даже пустоте в дневнике. Тщетно.
Назойливый рой навязчивых мыслей да изредка выскальзывающая из стерильного бокса ностальгия. То и дело непереставая искушали, а после от души глумились над скалящимися формами моей ненавидящей всё и всю физиономии.
О, как же несчастно негодование её истеричных речей, когда даже стены подгибают под свои слуховые поры лежащий ниже ковёр. Когда подговаривают пауков в часы сна зашивать шерстяной паутиной её уста.

Не остановится. Запятые не необходимы, сам видишь. Беспокойное и торопящееся течение воды не остановит мелкая галька.
Как и запятая не в силах повлиять на спиралевидное течение в моей голове.
И лишь иногда, когда вместо гравитации в связь с людьми вступает сила сжатия, вода как по тайному приказу покидает свои дислокации, отталкиваясь от гальки.

Всё больше пустословия и всё меньше полезных фактов, содержательных итогов, примечательных замечаний.
Я опять разделился на полифланговые зоны, свет и тьма враждующие между собой.
Полифоничные будни. И кто, как не я сам, виноват в этом.

Предвечерний запах летного ветра мягкими лапами, дым синего Winston'a, красный портвейн в эстетике худощавой руки, боже, ты ужаснешься той любви, которая с каждым вдохом всё быстрее возгорается во мне. Май.
Твоя боль не станет чьей-то ещё.