...посвящается нежному Морю, улыбку
которого вырисовывает жемчуг...



"Моё море, прошу тебя, не выплюни меня на берег, во время очередной бури твоих истерик..." (с)

[480x480]


"...и только серое, казалось бы бесконечно унылое здание, на фоне которого Он был лишь тоном повыше, выделяло его как пульсирующий организм и костер, который извивался на холоде, как знамя или порванная занавеска, покрытая свежим инеем в обгоревшем доме. Извивался немного потемневшим пятном, сигнализируя маяком упряжкам людей, ищущим краски для своих черных холстов...и незаметно для себя Охваченного, осторожностью замершего обывателя, сжимал в левой руке тлеющую, по табачным крошкам в 3 секунды, карманную Гармонию. И Холод был хрустяще и нежнее обычного, и Мысли пели уже далеко не общими и ненаполненными разбавленным вареньем Размышлениями...выдыхая Дым кристалликами пара замораживал свои уже покрытые тончайшей неприятно-сковывающей пленкой улыбающиеся сухие Губы. Их целовал транспортный, грязный Холод, целовал его девственные и артистичные Губы...заливая в Глаза воспоминания из любимых кинопленок до мелких ресниц...вытекали ненавистной жидкостью перед колодцами Сна в чашу Дождя.
Он в ссоре с Дождем.

Погода все пережевывала, двигала ветряным языком, бушевала, окутанная разделенной страстью с развратным Холодом...они задевали десятиминутным оргазмом его ушедшее в себя Тело, ледяными руками проникали под жалюзи воротника и рожали на испугавшейся коже "ознобные холмы"...и хотелось взлететь спиралью, пробурить сверлом землю, наполненную огромным оркестром из Лет...он впитывал корнями кед Мудрость земли, отвечая на это толчками из недр Сердца...земля разговаривала с ним.
"Скучно быть мудрой...", - вздыхала Она.

...а люди стадом бежали Ботинками к своим безразличным делам и невымытым кружкам, к недоеденным тортам и недочитанным Книгам...к повседневным привычкам, которым научило их Детство. Бежали, спотыкаясь и разбирая Лампочки в тугих карманах...гасли, валяясь пропитым телом на лице Мудрости.
Он чуть приоткрытыми глазами Снов заглядывал в эту Жизнь-неоглядку как в мелькающие Окна, затягиваясь очередной порцией Перемен.
-В этих Окнах нет Света, - передергиваясь от рождения, глазами произносил Он. - Они годами донашивают вещи себя младших и боятся оглянуться назад под Страхом детского Одиночества, просят тепла своим заросшим Сердцам, забыв про бесплатное Солнце. Всему свое время, - сказал Он и оставил Окурок один на один с Асфальтом и Слякотью.

Блуждающим Светилом Он вращался вокруг своего Солнца словно Мотылек, который опаливал свои целлофановые Крылья при любой попытке слияния с его ядовитым теплом...не сейчас, не в этот Октябрь, не в эти листья дни приведут его ему в голову группой детей с взрослым взглядом. Не в этом теле Он почувствует вкус победы над Тайной. Он был Мотыльком и увязал в тени Солнца, расползаясь черной смолой на крышах домов и улиц...и был счастлив.

Люди словно листья и мелкий мусор плыли по улицам, задевая друг-друга секундными взглядами...кого-то прижимала Совесть, кого-то подкидывало от неожиданной встречи с Радостью, кого-то и вовсе Не было...кто-то счищал Побелку с зубов и гортани после тяжелого разговора, у кого-то Небо рассыпало блестки первого Снега, а кто-то и вовсе замерз так и не успев посмотреть или сказать...хотя бы Ему, случайно стоявшему.
Он был Доверием.

Где-то не на его пути были дороги, были домики на деревьях в которых для него всегда находилась чашечка чая и вазочка сладкого. Знал ли он об этом? Знал, но шел дальше и не делал ничего лишнего. Иногда наблюдал как создаются новые цивилизации и морщил от увиденного лоб, вырисовывая им волны удивления или восторга. Иногда брал в руку горло и пытался душить. Его руки всего-лишь ветер.

И уставший троллейбус, запах бензина и прокуренного воротника станут для него на время дороги не построенным людьми домом...приятной постройкой без голых стен и войны. Его образ искажал негатив окна, покрытое пятнами и разводами рук скуки тумана. Он ехал собирать лунные одуванчики в кратерах полумрака, которые еще не собрал Октябрь...ехал, прорисовывая от задумчивости потрескавшимися талантливыми кончиками тропинки на оконной пенке.
В тот же вечер он пропал за ближайшим углом любимой польской улицы, уткнувшись котенком в воротник домашнего очага и стал другим Морем для другой Луны. Губами, медленно, вышивая на ткани умиротворения нитями из песен, нашептывал:
"I'm a passenger and I ride, and I ride..."

Спицы троллейбусов в уши,
под гипсы спревших истин,
сера, как смазка для пожилого время,
импульсом тока под тишины бремя"
14-15.10.09.