Вот сейчас, прямо сейчас я все и узнаю. Это будет больно? Наверняка. Но лучше быстро, чем долго и мучительно. С ми­нуты на минуту почти торжественно откроются двери цветочного магазина, и из них выйдет мой муж.


Он сегодня хорошо выглядит, чисто выбрит, надел новый костюм... Инте­ресно, часто он здесь бывает? Можно спросить у продавщиц. По крайней мере, мне в последний раз дарил цветы почти год назад, Восьмого мар­та. Три глупых красных тюльпана... Итак, он выходит, что потом? Садится в машину и едет к ней? А я? Я ловлю такси и следую за ним. Они встре­тятся на улице, у какого-нибудь ресторана, чтобы вместе пообедать. А ес­ли нет? Если он поедет к ней домой? Плевать! Я поднимусь за ним в квар­тиру, чтобы убедиться в измене раз и навсегда. Я ничего не скажу, просто посмотрю, и все. А потом? Что потом? Не спрашивай. Не мучь меня, я не знаю. Я и сейчас не уверена, что поступаю правильно...
За стеклянной дверью мелькает знакомый силуэт. Олег задерживается у входа, повернувшись ко мне спиной, что-то говорит продавщице, и я, пользуясь моментом, скрываюсь за афишной тумбой. Прямо перед мои­ми глазами плакат. “Все только начинается!” — написано на нем больши­ми разноцветными буквами, а рядом — улыбающееся лицо юной красави­цы. Спектакль. И билеты недорогие. Может, стоит сходить? Господи, о чем я думаю?! Удивительное свойство мозга — реагировать на какую-то ерунду в то время, когда вся жизнь рушится. Наконец открывается дверь и на крыльце появляется он. В руках — роскошный букет белых роз.
— Лиза! — раздается вдруг сзади звонкий голос.
Я оборачиваюсь и вижу Сонечку. Она просто светится от счастья, рыжая голова сияет на солнце.
— Лиза! — вторит ей Олег.
Он уже сбежал со ступенек и стоит за моей спиной. Нужно повернуться и сделать вид, что удивлена. Ну, давай, ты же актриса!
— Олег? Что ты здесь делаешь? — поворачиваюсь я.
— Вот, цветы покупал. Для тебя... — протягивает он букет и улыбается. — В знак нашего примирения.
— А вы что, ссорились? — простодушно интересуется подруга. — Из-за чего?
Сонечка — ангел. Она однажды из любопытства спустилась с небес на зе­млю и заблудилась. Не мудрено, что ее тут же захотели присвоить. Снача­ла это был Артур — высокий брюнет с демоническим лицом. Он говорил: “Не спорь со мной. Молчи!” И Сонечка молчала, ну ангел же... А потом он стал ее бить. Наутро клялся, что ничего не помнит, и просил прощения. Тогда Сонечка потеряла одно крыло. Она ушла, сказав себе, что с мужчи­нами покончено, и встретила Павла. Павел был большим и добрым. На первый взгляд. Он пообещал, что крыло отрастет, главное — любовь. Они стали жить вместе. Он говорил: “Я должен знать все. Абсолютно все. Это не ревность, а залог доверия и полного взаимопонимания”. Первый скандал Павел устроил, когда увидел Сонечку на улице в компании посто­роннего мужчины. “Коллега?! Так я и поверил!” Потом скандалы начали повторяться с частотой движения электричек в метро и оказались просто несовместимы с жизнью. Подруга потеряла второе крыло и перестала быть ангелом. Она ушла от Павла, подалась в натурщицы и тут же встре­тила Артема — вольного художника. Он нарисовал ее в полный рост — рыжую, босую, в длинной белой рубахе и с крыльями за спиной. Сонечка проплакала всю ночь. Она растворилась в своем творце, стала для него музой, снова научилась летать, но идиллия длилась не долго. Артем был любвеобильным, красиво рассуждал о полигамии и в конце концов пред­ложил ей пожить по-шведски. “Знакомься, это Лада, она тебе понравит­ся...” Соня быстро собрала вещи и ушла. К родителям она возвращаться не захотела, решила: переночую на вокзале, а потом что-нибудь приду­маю. Перед вокзалом заглянула в кафе выпить чаю и там познакомилась с Лорой. Лора сказала: “Все люди — сестры”, и с этого момента у Сонечки началась новая жизнь. Она бросила работу в школе, где преподавала анг­лийский язык, и бодро влилась в ряды движения феминисток. Ее начали приглашать на всякие семинары и конференции, она объездила пол-Евро­пы, а вот сейчас вернулась из Америки, где вместе с соратницами по борьбе отстаивала честь и достоинство лос-анджелесских проституток.
— Так вы поссорились? — повторяет свой вопрос подруга.
— Да, — весело кивает Олег. — Но теперь, думаю, помирились... — И сно­ва тычет в меня своим букетом. А я опять не могу избавиться от навязчи­вого ощущения фальшивой ноты в его голосе, мимолетного непопадания в тональность.
— Извини, — говорю. — Мы с Сонечкой две недели не виделись. Дома по­общаемся, ладно?
Букет все-таки беру.
— Ладно, — соглашается он и, чуть помедлив, идет прочь.
— Лиза, как же я по тебе соскучилась! — выдыхает Сонечка и сгребает ме­ня в охапку. Мы замираем обнявшись. Стоим неподвижным монументом. Я гляжу в спину уходящему Шилову и думаю: вот бы сейчас прочесть его мысли...
— Какой красивый букет! — возвращается к реальности Соня. — Мне та­кого никогда не дарили.
— Мне тоже. Поэтому не надо и начинать.
Разворачиваюсь и протягиваю цветы первой встречной женщине. Ею ока­зывается маленькая хрупкая брюнетка лет сорока. От неожиданности она отскакивает в сторону.
— Возьмите, пожалуйста, — прошу ее с улыбкой.
— А... по какому поводу?
— Пусть вам повезет в любви.
Брюнетка нерешительно берет букет, нюхает его и поднимает на меня благодарный взгляд.
— Спасибо...
И мы видим, как она преображается. Женщина с цветами — произведе­ние искусства. Почти что Мадонна с младенцем. Сразу столько нежности в движениях, бархата в глазах...
— Спасибо вам, — повторяет брюнетка и уплывает по тротуару в туман­ную даль.
— Лиза, ты с ума сошла! — смеется Сонечка. — Отдала такой букет.
— А разве феминистки не против букетов? — интересуюсь я.
Подруга морщится.
— Вот только не надо делать из нас монстров, ладно? Лучше скажи, куда мы пойдем?
— Никуда. Извини, Сонь, но я хочу побыть одна.
— А как же... Ты же сама говорила, что мы две недели не виделись? Мне столько тебе всего рассказать надо. Да и ты мне не сказала, что у вас слу­чилось...
— В субботу в “Розовом пингвине” поболтаем. Будут Нона и Элька.
— Ну, хорошо.
Ангел Соня пожимает крылышками и скрывается в подземном переходе.
* * *
В юности я писала стихи. Они были ужасными, хотя и очень искренними. Некоторые даже надрывными, как открытая рана. Я долго таила свое ув­лечение, но однажды решилась и прочла самый любимый стих соседско­му парню Андрею. Мы с детства были близкими друзьями. Он слушал вни­мательно, а по окончании выдержал паузу и сказал: “А хочешь, Лизка, я те­бе свои прочту?” —“Конечно, хочу!” — обрадовалась я. Андрей встал, рас­правил плечи, сделал глубокий вдох и начал, чеканя каждое слово: “Идет. Бычок. Качается. Вздыхает на ходу. Вот доска кончается. Сейчас я упаду!” И разразился хохотом от собственного остроумия. Это была мощная и долговечная прививка от откровенности. Андрей месяц потом ходил за мной хвостиком, объясняя, что не собирался меня обижать, мол, просто пошутил. Но с тех пор мы перестали быть друзьями.
Я уже давно научилась контролировать эмоции и защищать чувства. Это просто — как зашнуровать ботинок. Раньше ты ходила босиком, а теперь — в надежной обуви. С одной стороны, босиком приятнее, особенно по росе, но с другой — может случиться гвоздь. А в ботинке удобно, подошва толстая, тепло и сверху не каплет.
Олег был единственным человеком, которому я могла доверить самое со­кровенное, иногда неудобное и даже стыдное. Он знал о моих детских ком­плексах, секретных слабостях и странных увлечениях. Знал все. Ну, или почти все. Я сама хотела этого. Мне очень нужно было, чтобы любимый взял на себя часть моих переживаний. Не переживал сам, а просто знал, что они есть, чтобы ненароком не ударить в больное место. Я тоже знала о нем все или почти все, принимала и прощала его слабости.
Я отказалась от карьеры актрисы, посвятив себя его успеху. Это был осоз­нанный выбор и сегодня мне некого винить в том вязком теплом болотце, которое образовалось вокруг моей жизни. Скажу больше — до ночного звонка я была свято уверена, что меня окружает цветущий оазис большо­го семейного счастья. Я единственная из подруг могла похвастаться кар­тиной стабильных отношений. Но в ту ночь эта картина вдруг переверну­лась и показала изнанку. А там — немного пыли, оборванная паутина, му­равьи подточили раму и наклейка, мол, это вовсе не масло и холст — ба­нальная репродукция. А вы думали — она настоящая? Какая наивная ба­рышня...
Я брожу по городу третий час. Уже давно стемнело и улицы приобрели па­радный вид. Витрины сияют огнями, в которых тонут красные сердца. Большие и маленькие, в виде шкатулок, подушек, сумочек... Люди готовят­ся праздновать День святого Валентина. Некоторые уже начали. Целуют­ся прямо на улице, невзирая на мороз. Я замерзла. Время от времени за­глядываю в бутики и там рассеянно брожу между рядами. Улыбчивые про­давщицы посвящают меня в какие-то акции и обещают какие-то бонусы. Я киваю и улыбаюсь в ответ. Но, хочешь не хочешь, пора идти домой.
Вхожу в свой двор и привычно смотрю вверх. На седьмом этаже светится четвертое окно справа. Его кабинет. Обычно в это время он работает над диссертацией. Медленно поднимаюсь в квартиру, открываю дверь и слы­шу его приглушенный голос:
— Я больше не могу говорить, созвонимся позже...
Через секунду муж появляется в дверном проеме — чисто выбритый, в свежей рубашке.
— Лиза, ты где так долго была? Я уже начал волноваться.
— Гуляла.
— В такой мороз?!
Олег снимает с меня шубу, опускается на колени и начинает расстеги­вать змейки на моих сапогах.
— А где цветы?
— Я подарила их одной женщине.
— Это что-то новенькое, — смеется он.
Прохожу на кухню, устало опускаюсь в кресло. Я должна задать вопрос, ко­торый просто вертится на языке, вот-вот сорвется. Но у меня нет сил.
— А я приготовил нам ужин, — входит следом Олег. — Загляни в духовку.
Я не двигаюсь.
— Ладно...
Он жестом фокусника открывает дверцу и добывает оттуда большую раз­ноцветную пиццу.
— С морепродуктами, как ты любишь. Креветки, кальмары, мидии... Ну, тут еще помидоры, ананасы, кукуруза, перец. Ты, наверное, думаешь, что я купил ее в ресторане и просто разогрел? Ошибаешься! Я все сделал сам, включая тесто. Вот этими руками. В Интернете рецепт нашел. А еще я купил белое вино, твое любимое. Ну что, ужинаем?
Вопрос скатывается на самый кончик языка. Мгновение и...
— С кем ты разговаривал по мобильному? — спрашиваю я.
— Когда?
— Когда я вошла. Ты сказал: “Я больше не могу говорить, созвонимся поз­же”.
Олег улыбается:
— Ты подслушивала?
— Нет. Я просто вошла и услышала. Так с кем?
— С Мишкой.
— С Мишкой?
— Да. У него проблемы на телевидении. Какие-то неприятности со спон­сорами. Они вроде с ним судиться собрались. Мишка переживает, вот и позвонил... Лиза, давай наконец закончим весь этот цирк.
— Что ты называешь цирком, Шилов? Свое вранье?
— Я тебе не врал.
— Тогда дай мне свой телефон.
Олег замирает, смотрит на меня, не мигая.
— Дай мне телефон, — повторяю я, поражаясь собственному спокойст­вию.
— Лиза, я сказал правду, — тихо произносит он.
— Тогда тебе нечего бояться.
— Ты мне совсем перестала верить? Это унизительно.
— Унизительно, когда тебе врут.
Пауза. Олег достает из кармана телефон и говорит:
— Если ты сейчас начнешь проверять звонки — я уйду. Я не хочу жить в маленьком полицейском государстве. Хочу, чтобы любимая женщина мне доверяла. Целиком и полностью. Поэтому у тебя есть два пути. Первый — оценить, какую замечательную пиццу приготовил твой муж, выпить ви­на за его здоровье и провести прекрасную ночь с ним же или...
Он чуть медлит и протягивает свой мобильный.
Внутренний голос говорит мне: “Будь выше этого, не бери, не бери, не бе­ри, не бери!”, а рука сама тянется к телефону. Олег опускает глаза. На­жав на кнопку, я открываю папку входящих звонков. Последний значится под именем “Мишка”. Мельком просматриваю номер. Да, номер тот...
Шилов разворачивается и молча выходит из кухни. И в это мгновение я страшно его ненавижу. За собственное малодушие, за глупую ревность и унижение, которое только что пришлось пережить...
Из спальни доносится шарканье: чемодан зацепился за что-то и не хочет покидать антресоли. Неужели он действительно уйдет? А что делать мне?
“Попроси прощения, — советует внутренний голос. — Какая-то безумная девица перепутала номер, и ты из-за этого решила перечеркнуть всю ва­шу жизнь?!”
Я захожу в спальню. Олег собирает вещи, швыряя их в разинутую пасть чемодана. Тот, как сонный крокодил, с безучастным видом глотает все подряд: свитер, джинсы, рубаху, носки...
“Сейчас он закроет крышку и все сомнет”, — думаю некстати. Опять эти игры подсознания...
Шилов закрывает чемодан, вид у него решительный.
“Скажи ему всего лишь одно слово — “извини”, советует внутренний го­лос. Я мысленно соглашаюсь с ним, но вслух произношу:
— Куда ты пойдешь?
— Не знаю, — отвечает он. — Может быть, к Мишке.
— Послушай... В последнее время мы почти не общались. Утром здорова­лись, вечером желали друг другу доброй ночи. Мы не занимались любо­вью лет сто... И тут этот злополучный звонок. Что я должна думать?
Он останавливается, смотрит очень серьезно.
— Ты должна мне верить. В любом случае.
Мы замолкаем. Олег ждет. Но я не могу. Иногда я ненавижу собственное упрямство, которое всегда сильнее меня.
— Ладно, пойду, — говорит он и действительно идет.
А я зачем-то начинаю мысленно считать: “Один, два, три, четыре, пять...” На семи хлопает входная дверь.
“Вот дура!” — с досадой говорит внутренний голос.
Я открываю холодильник, достаю купленную Шиловым бутылку белого ви­на, наполняю до краев большой бокал и набираю номер на мобильном.
— Нона, это я, твоя подруга. Та, которая полная идиотка...
— Звучит интригующе, — весело откликается на том конце незнакомый го­лос.
В трубке гремит музыка, раздается чей-то хохот.
— Кто это? — теряюсь я.
— А это кто?
Я смотрю на экран, на нем значится какая-то Надя. Видимо, по ошибке на­жала не ту кнопку. Надо бы почистить контакты от старых номеров...
— Извините, — говорю. — Ошиблась номером.
Это вправду очень просто — набрать не тот номер...
Самое время напиться.
“Ты ж не пьешь, — напоминает внутренний голос. — Женский алкого­лизм, кстати, неизлечим. А все начинается с желания напиться в одиноче­стве. Потерпи до субботы. Там с девчонками отметите что-нибудь прият­ное”. Ладно, уговорил, потерплю...
* * *
В “Розовый пингвин” я прихожу первой. Метрдотель проводит меня за наш столик и, почтенно склонившись, произносит: “Вы, как всегда, нежны и обаятельны”. Уверена, он адресует подобное всем дамам, тем не ме­нее приятно. В дверях появляется Сонечка. Увидев меня, радостно ма­шет рукой. Она в смешной шапочке, волосы заплетены в косички. Метрдо­тель тоже что-то шепчет ей на ухо, думаю: “Вы, как всегда, юны и очарова­тельны”. Сонечка игнорирует комплимент с кокетливостью старшекласс­ницы и направляется ко мне.
— В Америке его бы уже давно уволили за сексуальное домогательство, — сообщает она.
На пороге возникает Элька, и с первого взгляда становится ясно, что она обо мне уже все знает. Эля вообще знает все. Где по фэн-шуй должна сто­ять супружеская кровать и почему зеркало нельзя ставить напротив две­ри в спальню. Как очистить ауру, открыть третий глаз и найти кундалини. Когда лучше заниматься медитацией, а когда тантрическим сексом. Но этого мало. Эля — парикмахер-стилист, поэтому считает себя непревзой­денным психологом. Отсюда сопутствующие познания в области астроло­гии, хиромантии и физиогномики. Элька — петарда, каких мало. Сегодня она блондинка. До этого носила радикально розовый цвет, а еще раньше была серебристо-пепельной, красной, голубой и даже нежно-зеленой, как первая весенняя травка. Она пережила три официальных и пять граждан­ских браков и, что примечательно, все они распадались по ее же инициа­тиве. Просто подруга находится в поиске. Вечном поиске идеального муж­чины.
— Вот сейчас подойдет и скажет: “Лиза, я все знаю!” — шепчу я.
— А что “все”? — не понимает Соня.
— Лиза, я все знаю! — говорит Элька, падая на стул.
— Может, и меня кто-то просветит?
— А-а, ты еще не в курсе? — оживляется Эля. — Лизе позвонила любовни­ца...
— Чья любовница?
— Ну, не ее же! Олега! Думала, что говорит с ним, поэтому поставила уль­тиматум: мол, или уходишь от жены, или я покончу с собой. К тому же она беременна!
— Лиза?
— Любовница!
— Я вам не мешаю? — интересуюсь я.
— Бедная! — восклицает Сонечка. — Теперь понятно, из-за чего вы по­ссорились. Но согласитесь, девочки, как же это унизительно звонить муж­чине домой, ставить ультиматум, умолять, просить, грозить. Почему неко­торые женщины себя совсем не ценят?
— О, нежный цветок феминизма вернулся на родину, — раздается над на­ми бархатный голос Ноны. — Ну, как там город Ангелов?
— Замечательно! У меня столько впечатлений...
Обожаю наши девичники. Можно ничего не говорить, просто сидеть и слу­шать. И не обязательно вникать в смысл сказанного, достаточно наслаж­даться игрой интонаций, улавливать дыхание, впитывать смех.
— Представляете, в Лос-Анджелесе на Аллее звезд я встретила Вупи Голдберг! Только что под ногами прочитала ее имя на звезде, поднимаю голову — она!
— Не удивительно. Там прямо на улицах каждый день снимается с пол­сотни фильмов и всяких телепрограмм.
— Я слышала, что у нее невозможный характер. Что она ужасно нерв­ная...
— Кто — Вупи? Просто экспрессивная, как все темнокожие...
— Ой, девочки, а мне привезли одну траву из Индии — природный тран­квилизатор. Нужно пить утром натощак. Нервы становятся, как канаты! Волшебное средство. Вместо “Пошла вон!” начинаешь говорить: “Ступай­те, душенька”...
Все эти щебечущие звуки — вибрации счастья, уникальный фон, на кото­ром рождаются самые нежные чувства. Нигде и никогда я не ощущала се­бя более защищенной, чем с этими тремя сумасшедшими девицами. И вот меня уже убаюкивает их многоголосье, я проваливаюсь в сладкую по­лудрему — мягкое облако покоя...
— Да или нет?! — толкает меня в плечо Элька. — Мы с тобой уже десять минут разговариваем!
— Что? — возвращаюсь к реальности.
— Соня предлагает тебе вступить в свою партию, — поясняет Нона.
— Да, предлагаю. И не нужно ерничать! — вспыхивает Сонечка. — Безу­словно, сегодня феминизм дискредитирован некоторыми личностями. Да­же в наших рядах есть оголтелые члены...
Элька хихикает. Соня смотрит на нее с укором.
— Извини, Сонечка, — смиренно опускает глаза подруга. — Просто у ме­ня богатое воображение. Я все представляю...
— Вы зря смеетесь. Между прочим, на конгрессе в Лос-Анджелесе наша партия приняла очень важные для женщин решения.
— Неужели мы наконец-то сможем писать стоя?! — оживляется Нона.
— Не обижайся, — сжимаю я Сонечкину ладонь. — Они шутят. Лучше рас­скажи, как там ночные бабочки? Удалось склонить их на свою сторону?
Соня вздыхает:
— Когда мы выставили у публичного дома пикет, эти девицы хотели нас побить, представляете? Вот что делает с женщинами добровольное раб­ство. Но ничего. Испытания лишь очищают душу. Вся история феминизма — путь борьбы и страданий. Начиная с Олимпии де Гуж...
— Это еще кто такая? — интересуется любопытная Элька.
— По одной из версий, родоначальница феминизма, — поясняет Нона, подкуривая длинную, вставленную в мундштук сигарету. — Ей отрезали голову. Как женщине, забывшей о достоинствах своего пола...
— Ужас, — шепчет Элька, и Нона согласно кивает. Задумчиво выпуская дым, смотрит куда-то в пространство. Ее гордый фарфоровый профиль словно списан со старинной гравюры. На секунду можно подумать, что она и есть та самая Олимпия, реинкарнированная и прекрасная.
— Сонь, а ты не боишься? — округляет глаза Элька.
— Чего? Что мне отрежут голову? Это вряд ли. Сегодня не восемнадца­тый век. Хотя риск есть. Но мы намерены идти до конца. Бороться за сча­стье таких вот, как наша Лиза.
— Что? — откликаюсь я.
— Бороться за тебя будут, — поясняет Нона. — Поставят пикет возле уни­верситета твоего Шилова и станут скандировать: “Шило — на мыло!”
Мы смеемся. Сонечка вздыхает:
— Какие же вы все-таки несерьезные, — и поворачивается ко мне: — Что делать-то будем?
— Ничего, — говорю.
— Неужели простишь его? — не верит Элька.
— А некого больше прощать. Он ушел.
За столом воцаряется молчание. Девчонки переглядываются.
— Значит, любовница все-таки есть? — уточняет Нона.
Я пожимаю плечами и не выдерживаю. Чувствую, как к горлу подступает горячий комок, начинают дрожать губы.
— Ну что ты! Ни один мужчина не стоит твоих слез! — произносит Сонеч­ка любимую фразу феминисток всех времен и народов.
— Ушел значит... — задумчиво говорит Нона. — И ты хочешь его вер­нуть...
— Хочу, — киваю я.
— Ладно. У меня есть план. Отличный план. Во-первых, мы его выведем на чистую воду. А во-вторых, твой Шилов не просто вернется, а будет на коленях у тебя прощения вымаливать. Даже если никакой любовницы и не было, — обещает она.
— Тогда за что? — улыбаюсь я сквозь слезы.
— А вот за то, что ушел! Тоже мне, взяли моду бегать туда-сюда... С завт­рашнего дня объявляю поголовную мобилизацию. Вместе мы — сила.
— Предлагаю за это выпить! — подхватывает Элька, и мы дружно соеди­няем бокалы.

Алла Сницар

"Натали" Февраль 2011