Уткин едва ли вышел бы из круга многих других талантливых, но почти забытых поэтов, если бы в возрасте двадцати с чем-то лет не написал печальную и в тоже время светлую повесть о рыжем Мотэле, бедном еврейском портном.

В русской советской литературе, за редкими исключениями, было как-то не принято обращаться к еврейской тематике. Нет, о еврейском житье-бытье писали, конечно, но среди прочего. Чаще всего – в виде смешных и трогательных персонажей второго плана. Иногда это были какие-то подробности еврейского быта. Часто нарочито акцентуированные. Поэт Иосиф Уткин писал, в основном, о войне – гражданской и империалистической. О комсомоле и героике трудовых будней. Еще у него были хорошие лирические стихи.

* * *

Иосиф Уткин родился 13 мая 1903 года на станции Хинган (ныне Хинганск, поселок городского типа в Облученском районе Еврейской автономной области Хабаровского края – В.Д.) в семье служащего Китайско-Восточной железной дороги.

После рождения Иосифа родители переехали в Иркутск.

Первые годы Уткины жили вполне благополучно. Судя по воспоминаниям некоего Абрамовича, узника ГУЛага и диссидента, в 1909 году его брат был взят репетитором в дом Уткиных. Он готовил будущего поэта для поступления в гимназию. Кроме денежного вознаграждения репетитору полагалась отдельная комната и полный пансион.

Через некоторое время отец оставил семью. И материальное положение ухудшилось. Уткины попросту бедствовали.

Вместо гимназии Иосиф Уткин был определен в трехгодичную городскую школу. А после ее окончания – в четырехклассное училище. Из училища, на последнем году обучения, его исключили “за плохое поведение и вольномыслие”.

В своей автобиографии Иосиф Уткин писал:

“Любителей “хороших” биографий я огорчу. Я не сын “папы от станка” и не “отпрыск сиятельного дворянина”. В 1903 году мать меня родила в Хингане, в Китае, где мои родители служили. С двух-трех лет я живу в Иркутске, где безвыездно просуществовал до шестнадцатилетнего возраста. Чем я занимался в течение этих лет? Очень многим: учился, выгонялся из училищ, был маркером, “мальчиком” на кожевенном заводе и просто бродягой…”

* * *

Гражданская война не обошла стороной Уткина. Как и подавляющее большинство еврейских юношей, он был на стороне красных.

Во время антиколчаковского восстания в Иркутске, в 1919 году, шестнадцатилетний Иосиф Уткин вместе со старшим братом Александром вступил в Рабочую дружину и состоял в ней вплоть до установления советской власти в городе.

В мае 1920 года в составе первой добровольческой группы иркутского комсомола Уткин выехал на Дальневосточный фронт.

Сохранилась справка, выданная Уткину военным комиссаром:

“Справка дана сия тов. Уткину Иосифу в том, что он, находясь политическим руководителем сводной роты вверенного мне батальона, вполне оправдывал возлагаемые на него работы, поручения, а также в равной степени соответствовал своему назначению политического работника как отношением к делу, так и поведением”.

Справка, надо полагать, потребовалась Уткину для подтверждения его политической благонадежности и заслуг перед властью.

* * *

В 1922 году Уткин был зачислен репортером в иркутскую газету “Власть труда”. Там же начали появляться его стихотворения. В основном, на злобу дня.

Сохранились воспоминания первого редактора газеты Георгия Ржанова об Иркутске той поры. И об Иосифе Уткине. Они были опубликованы в одной из местных газет:

“Я вспоминаю Иркутск с самого начала 20-х годов. В городе царили разруха, голод. И именно в это время и в этих условиях, под удаляющиеся раскаты Гражданской войны в Сибири, мы приступили к собиранию молодых литературных сил. Эту роль небезуспешно выполняла наша губернская газета “Власть труда”. Уткин стал сотрудничать с ней и вскоре стал своим человеком в редакции”.

Из “Власти труда” Уткин перешел в более близкую ему по духу молодежную газету “Комсомолия”. Он стоял у истоков образования газеты – был её ответственным секретарем.

Вместе с Уткиным в “Комсомолию” пришли получившие, со временем известность поэты Иван Молчанов и Джек Алтаузен.

Журналистскую деятельность Иосиф Уткин совмещал с литературной. Он принимал активное участие в работе ИЛХО (Иркутское литературно-художественное объединение). Стихи Иосифа Уткина регулярно появлялись в местном журнале “Красные зори”.

В 1924 году по путевке комсомола Уткин поступил на учебу в московский Институт журналистики. В Москве Уткин продолжал писать стихи. Их охотно брали столичные газеты и журналы – и в силу несомненного таланта автора, и, что не менее важно, тематики. Гражданская война с её героическими буднями. Нашедшая себя в комсомоле молодежь. Её героические будни. Теперь уже трудовые. Ну и светлое будущее. Которое, как считалось, было не за горами.

Наряду с этими, в общем-то, дюжинными стихами, Уткин напряженно работал над главным, как оказалось в последствии, трудом своей жизни – “Повестью о рыжем Мотэле, господине инспекторе, раввине Исайе и комиссаре Блох”.

Первое публичное чтение “Повести” состоялось на литературном вечере во ВХУТЕМАСе (Высшие государственные художественно-технические мастерские – В.Д.). Успех был оглушительным. Стихи завораживали.

Сколько домов пройдено,
Столько пройдено стран.
Каждый дом – своя родина,
Свой океан.
И под каждой слабенькой крышей,
Как она ни слаба, -
Свое счастье,
Свои мыши,
Своя судьба…
И дальше…
И сколько жизнь ни упряма,
Меньше, чем мало, – не дать.
И у Мотэле
Была мама,
Старая еврейская мать.
Как у всех, конечно, любима.
(Э-э-э…
Об этом не говорят!)
Она хорошо
Варила цимес
И хорошо
Рожала ребят.
И помнит он годового
И полугодовых…
Но Мотэле жил в Кишиневе,
Где много городовых,
Где много молебнов спето
По царской родовой,
Где жил… господин… инспектор
С красивой бородой…
Трудно сказать про омут,
А омут стоит
У рта:
Всего…
Два…
Погрома…
И Мотэле стал
Сирота.
И ещё…
А дни кто-то вез и вез.
И в небе
Без толку
Висели пуговки звезд
И лунная
Ермолка.

* * *

На следующее утро, как принято говорить в таких случаях, Иосиф Уткин проснулся знаменитым.

Об Уткине заговорили в литературных и окололитературных кругах. Приглашали на разного рода вечера и собрания.

“Повесть о рыжем Мотэле” была опубликована в 4-ом номере журнала “Молодая гвардия” за 1925 год.

В дальнейшем она неоднократно переиздавалась в Москве и на периферии.

И, наконец, тоже своего рода показатель признания, пародию на “Повесть о рыжем Мотэле” написал непревзойденный мастер этого литературного жанра Александр Архангельский.

* * *

Пожалуй, наиболее ёмкая оценка поэмы Иосифа Уткина содержится в составленной Евгением Евтушенко, много лет спустя после её выхода, Антологии Русской поэзии – “Строфы века”.

“Очаровательное сочетание самоиронии в описании местечкового еврейского быта и сентиментальности, характерное для прозы Шолом-Алейхема, для витебских картин Марка Шагала, через Уткина едва ли не впервые в поэзии, – писал Евгений Евтушенко. – Его мягкий лиризм противостоял железному громыханию пролеткультовщины”.

Критики тех лет, тоже в целом, положительно отзывались о “Повести”. Обращая, при этом внимание на просчеты идеологического свойства.

Автор, посвященного Уткину раздела изданной в 30-х годах Литературной энциклопедии, писал:

“Наиболее популярное произведение Уткина – “Повесть о рыжем Мотэле” [1924-1925]. Ее основной мотив – отстаивание права маленького человека из трудящейся бедноты на счастливую жизнь. Правда, счастье понимается в “Повести” узко, лишь как личное благополучие. Главный герой – портной Мотэле – является по существу мечтателем, а не активным борцом за переделку действительности. Он противопоставляет счастью богачей свою полунищую судьбу обойденного, но не поднимается до сознательной ненависти к ним”.

* * *

Иосифа Уткина из своего соррентовского далека заметил Горький. В 1928 году, по приглашению Горького, Уткин вместе с двумя другими поэтами – Жаровым и Безыменским, приехал на Капри.

Судя по всему, Горький хотел понять, что собой представляет молодое поколение литераторов, определить, чем оно дышит.

В одном из своих писем Горький писал:

“Сейчас у меня живут три поэта: Уткин, Жаров, Безыменский. Талантливы. Особенно первый”.

Уткин произвел на Горького большое впечатление.

“Это натура”, – одобрительно отметил Горький в другом письме.

Положительно отнесся к “Повести” и Владимир Маяковский.

На вечере в ВХУТЕМАСе, когда Иосиф Уткин закончил чтение, Маяковский демонстративно поднялся со своего места, и в знак полного одобрения, пожал ему руку.

В дальнейшем же, отношения между Маяковским и Уткиным не то, чтобы не сложились. Но и не были слишком дружественными.

Маяковский, как известно, снисходительно относился к собратьям по поэтическому цеху. Иронизировал по их поводу. И держался свысока.

Доставалось от него и Уткину. Мол, “Расти, Уткин, Гусевым будешь” (Гусев Виктор Михайлович, известный советский поэт и драматург – В.Д.), – острил Маяковский.

На своих литературных вечерах Маяковский имел обыкновение уличать поэтов в огрехах. Гиперболизировал их. И, соответственно, высмеивал.

Уткин в поисках ярких запоминающих образов время от времени терял чувство меры и делал обидные ляпы. Писал что-то вроде “Красивые во всем красивом, они несли свои тела”. Или “Берет за грудь певунью безусый комиссар” (речь шла не о женщине, а о гитаре!).

И Маяковский обыгрывал это. Порою зло.

Возможно, в нападках Маяковского на Уткина определенную роль сыграли далекие от поэзии обстоятельства. Маяковский, как утверждали близкие ему люди, был человеком завистливым. И тем, кто в чем-то превосходил его, доставалось от обиженного мэтра по полной программе. Уткин блестяще играл на бильярде. Навыки игры он приобрел в молодости. В иркутском “Гранд-отеле”, где подрабатывал маркером. Ещё Уткин пользовался большим успехом у женщин.

Маяковский преуспевал на том и другом поприще. Но в гораздо меньшей степени. И злился.

* * *

В 1927 году вышла первая книга Иосиф Уткина.

Он так и назвал её: “Первая книга стихов”.

В книгу вошли произведения, написанные в 1923-26 годах. Нарком Луначарский написал пространную рецензию. Он не только указал на очевидные достоинства книги, но и выделил Уткина из числа прочих поэтов.

Луначарский заметил, что в стихах Уткина явно прослушивается “музыка перестройки наших инструментов с боевого лада на культурный”.

Дескать, повоевали в стихах, и хватит. Есть масса других достойных тем.

За “Первой книгой стихов” последовали другие стихотворные сборники. В их числе автобиографическая поэма “Милое детство”. В чем-то близкая по духу и по тематике стихам Эдуарда Багрицкого – разрыв с мещанской средой и уход в революцию.

В отличие от Луначарского, критики не только хвалили Иосифа Уткина, но и указывали на просчеты поэта. Уткину вменяли “отвлеченный гуманизм”. Писали, что в отдельных стихотворениях он “затушевывает социальную сущность империалистической и гражданской войн”. Потом – позволяет себе много далеких от магистральной темы отвлеченных раздумий. О жизни и смерти, о любви. И в целом, его герои хотели бы отдохнуть от пережитого. Что, отдав себя борьбе, они заслужили право на передышку. Вместо того чтобы идти, не ослабляя напора, до победного конца.

Замечания были в духе времени. Без них, как правило, не обходилась ни одна критическая рецензия, ни один более или менее подробный отзыв. Уткину скорее ставили на вид, чем в чём-то уличали.

Чтобы там ни писали, Уткин громогласно заявлял, что ему “хочется встать эпохе во фланг и рост”. И что “героя из героев” он ищет среди пролетариев…

В силу этого, критики не могли не отметить, что, несмотря на некоторые уклоны, поэт стоит на уровне поставленных перед страной задач. И, в целом, правильно их в стихах освещает.

Всего при жизни Уткина вышло около тридцати сборников его стихов.

* * *

На гребне успеха Иосиф Уткин попал в литературное начальство. С 1925 года он работал заведующим литотделом в “Комсомольской правде”. Затем, вскоре после окончания института журналистики Уткина поставили во главе отдела поэзии в Издательстве художественной литературы.

В известной степени он стал вершителем поэтических судеб. Определял, кого следует печатать, а кого нет. Но, как пишет в своем предисловии Евгений Евтушенко, Уткин не изображал из себя мэтра. Его не заносило. Он был предельно демократичен. И помогал молодым поэтам, чем мог.

* * *

В начале Великой Отечественной войны Уткин ушел добровольцем на фронт. В сентябре 1941 года он был ранен под Ельней. Осколком мины Уткину оторвало четыре пальца правой руки.

После лечения в госпитале, Иосиф Уткин вернулся в строй и был назначен спецкором Совинформбюро. Он участвовал в боевых действиях. И освещал их в своих корреспонденциях. Репортажи Уткина появлялись на страницах “Правды” и “Известий”.

Всё это время он не прекращал писать стихи. В 1944 году вышла последняя книжка стихов Уткина “О родине, о дружбе, о любви”.

13 ноября 1944 года на подлете к Москве Уткин погиб в авиакатастрофе.

Он был командирован в один из партизанских отрядов. И возвращался домой. С ним был томик стихов Лермонтова.

Знаменательно то, что именно стихи Лермонтова подтолкнули Иосифа Уткина к написанию одного из самых известных стихотворений о войне – стихотворения “Затишье”.

Над землянкой в синей бездне
И покой и тишина.
Орденами всех созвездий
Ночь бойца награждена.
Голосок на левом фланге.
То ли девушка поет,
То ли лермонтовский ангел
Продолжает свой полет.
Вслед за песней выстрел треснет -
Звук оборванной струны.
Это выстрелят по песне
С той, с немецкой стороны.
Голосок на левом фланге
Оборвется, смолкнет вдруг…
Будто лермонтовский ангел
Душу выронит из рук…

Валентин ДОМИЛЬ

Повесть о рыжем Мотэле, господине инспекторе, раввине Исайе и комиссаре Блох


Глава первая. ДО БЕЗ ЦАРЯ И НЕМНОГО ПОСЛЕ

И дед и отец работали. А чем он хуже других?
И маленький рыжий Мотэле
Работал
За двоих.
Чего хотел, не дали.
(Но мечты его с ним!)
Думал учиться в хедере,
А сделали –
Портным.
Так что же?
Прикажете плакать?
Нет так нет!
И он ставил десять заплаток
На один жилет.
И …
(Это, правда, давнее,
Но и о давнем
Не умолчишь.)
По пятницам
Мотэле давнэл,
А по субботам
Ел фиш.
Жили-были

Сколько домов пройдено,
Столько пройдено стран.
Каждый дом – своя родина,
Свой океан.
И под каждой слабенькой крышей,
Как она ни слаба, –
Свое счастье,
Свои мыши,
Своя судьба …
И редко,
Очень редко –
Две мыши
На одну щель!
Вот: Мотэле чинит жилетки,
А инспектор
Носит портфель.
И знает каждый по городу
Портняжью нужду одну.
А инспектор имеет
Хорошую бороду
И хорошую
Жену.
По-разному счастье курится,
По-разному
У разных мест:
Мотэле мечтает о курице,
А инспектор
Курицу ест.
Счастье – оно игриво.
Жди и лови.
Вот: Мотэле любит Риву,
Но … у Ривы
Отец – раввин.
А раввин говорит часто,
И всегда об одном:
«Ей надо
Большое счастье
И большой
Дом».
Так мало, что сердце воет,
Воет как паровоз.
Если у Мотэле всё, что большое,
Так это только
Нос.
– Ну, что же?
Прикажете плакать?
Нет так нет! –
И он ставил заплату
И на брюки
И на жилет.
. . . . . . . . . . . .
Да, под каждой слабенькой крышей,
Как она ни слаба, –
Свое счастье, свои мыши,
Своя
Судьба.
И сколько жизнь ни упряма,
Меньше, чем мало, – не дать.
И у Мотэле
Была мама,
Старая еврейская мать.
Как у всех, конечно, любима.
(Э-э-э …
Об этом не говорят!)
Она хорошо
Варила цимес
И хорошо
Рожала ребят.
И помнит он годового
И полугодовых …
Но Мотэле жил в Кишиневе,
Где много городовых,
Где много молебнов спето
По царской родовой,
Где жил … господин … инспектор
С красивой бородой …
Трудно сказать про омут,
А омут стоит
У рта:
Всего …
Два …
Погрома…
И Мотэле стал
Сирота.
– Так что же?
Прикажете плакать?!
Нет так нет! –
И он ставил заплату
Вместо брюк
На жилет.
. . . . . . . . . . . .
А дни кто-то вез и вез.
И в небе
Без толку
Висели пуговки звезд
И лунная
Ермолка.
И в сонной, скупой тиши
Мыши пугали скрипом.
И кто-то
Шил кому-то
Тахрихим.
«При чем» и «ни при чем»

Этот день был таким новым,
Молодым, как заря!
Первый раз тогда в Кишиневе
Пели не про царя!
Таких дней не много,
А как тот – один.
Тогда не пришел в синагогу
Господин
Раввин.
Брюки,
Жилетки,
Смейтесь!
Радуйтесь дню моему:
Гос-по-дин по-лиц-мейстер
Сел
В тюрьму!
Ведь это же очень и очень,
Боже ты мой!
Но почему не хохочет
Господин
Городовой?
Редкое, мудрое слово
Сказал сапожник Илья:
«Мотэле, тут ни при чем
Егова,
А при чем – ты
И я».
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И дни затараторили,
Как торговка Мэд.
И евреи спорили:
«Да» или «нет»?
Так открыли многое
Мудрые слова,
Стала синагогою
Любая голова.
Прошлым мало в нынешнем:
Только вой да ной.
«Нет», –
Инспектор вырешил.
«Да», –
Сказал портной.
. . . . . . . . . . . . . . .
А дни кто-то вез и вез.
И в небе
Без толку
Висели пуговки звезд
И лунная ермолка.
И в сонной скупой тиши
Пес кроворотый лаял.
И кто-то
Крепко
Сшил
Тахрихим
Николаю!
Этот день был
Таким новым,
Молодым, как заря!
Первый раз тогда в Кишиневе
Пели
Не про царя!

Глава вторая. КИШИНЕВСКИЕ ЧУДЕСА

Чудо первое

Мэд
На базаре
Волнуется.
И не Мэд,
Весь
Ряд:
На вокзал
По улице
Прошел
Отряд …
Но не к этому
Доводы,
Главное (чтоб он сдох!)
В отряде
С могендовидом
Мотька
Блох!
Идет по главной улице,
Как генерал на парад.
И Мэд на базаре волнуется,
И волнуется
Весь ряд.
Чудо второе

Каждому, слава богу,
Каким аршином ни мерь, –
Особая дорога,
Особая дверь.
И – так
Себе,
Понемногу,
В слякоть,
В снег
Идут особой дорогой
Люди весь век.
Радостный путь не многим,
Не всем,
Как компот:
Одни ломают ноги,
Другие –
Наоборот.
Вот!
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Ветер гнусит у околицы,
Горю раввина вторит.
По торе
Раввин молится,
Гадает раввин
По торе.
Трогает рыжие кончики
Выцветшего талэса:
«Скоро ли всё это кончится?
Сколько еще осталося?»
Тени свечей,
Проталкиваясь,
Мутно растут
И стынут,
И кажется
Катафалком
Комната над раввином.


«Это прямо наказанье!
Вы слыхали?
Хаим Бэз
Делать сыну обрезанье
Отказался
Наотрез».
Первый случай в Кишиневе!
Что придумал, сукин сын?!
Говорит:
«До-воль-но кро-ви,
Ува-жае-мый рав-вин!!!»
. . . . . . . . . . . . . . .
Много дорог, много,
Столько же, сколько глаз!
И от нас
До бога,
Как от бога
До нас.
Еще о первом чуде

И куда они торопятся,
Эти странные часы?
Ой, как
Сердце в них колотится!
Ой, как косы их усы!
Ша!
За вами ведь не гонятся?
Так немножечко назад …
А часы вперед,
Как конница,
Все летят, летят, летят …
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В очереди
Люди
Ахают,
Ахают и жмут:
«Почему
Не дают
Сахару?
Сахару почему не дают?»
«Видимо,
Выдать
Лень ему». -
«Трудно заняться час?
Такую бы жизнь - Ленину,
Хорошую,
Как у нас!» -
«Что вы стоите,
Сарра?
Что может дать
Слепой,
Когда
Комиссаром
Какой-то
Портной?
Ему бы чинить
Рубаху,
А он комиссаром
Тут!..»
В очереди люди ахают,
Ахают
И жмут.
Чудо третье

Эти дни
Невозможно мудры,
Цадики, а не дни!
В серебро золотые кудлы
Обратили они.
Новости каждый месяц.
Шутка сказать:
Жена инспектора весит
Уже не семь,
А пять.
А Мотэле?
Вы не смейтесь,
Тоже не пустяк:
Мотэле выбрил пейсы,
Снял лапсердак.
Мотэле весь перекроен
(Попробовал лучший суп!):
Мотэле смотрит
«В корень»
И говорит
«По су-ще-ству».
Новости каждый месяц,
Шутка сказать:
Жена инспектора весит
Уже не семь,
А пять!
И носик
Почти без пудры.
И глазки –
Не огни …
Эти дни невозможно мудры,
Цадики, а не дни!
. . . . . . . . . . . . . . . . .
Много дорог, много,
А не хватает дорог.
И если здесь –
Слава богу,
То где-то –
Не дай бог,
Ох!

… Ветер стих за околицей,
Прислушиваясь, стих:
Инспектор не о себе молится
О других.
Голос молитвы ровен.
Слово сменяется вздохом:
Дай бог
Жене здоровья,
Дай бог
Хворобы Блоху …
Дай бог то и это.
(Многое дай бог, понятно!)
Дай бог сгореть Советам,
Провалиться депутатам …
Зиму смени
На лето,
Выпрями то,
Что смято …
Дай бог и то и это,
Многое дай бог, понятно.
Чудо некишиневского масштаба

Слишком шумный и слишком скорый
Этих лет многогамный гвалт.
Ой, не знала, должно быть, тора,
И раввин, должно быть, не знал!
Кто подумал бы,
Кто поверил,
Кто поверить бы этому мог?
Перепутались
Мыши, двери,
Перепутались
Нитки дорог.
В сотый век –
И, конечно, не чаще
(Это видел едва ли Ной!) –
По-портняжьему
Робко счастье
И, как счастье,
Неробок портной.
Многогамный, премудрый гомон!..
Разве думал инспектор Боборов,
Что когда-нибудь
Без погромов
Проблаженствует Кишинев?!
Кто подумал бы,
Кто поверил,
Кто поверить бы этому мог?
Перепутались
Мыши, двери,
Перепутались
Нитки дорог.
Глава третья. НОВОЕ ВРЕМЯ - НОВЫЕ ПЕСНИ
Синагогальная

В синагоге -
Шум и гам,
Гам и шум!
Все евреи по углам:
Ш-ша1
Ш-шу!
Выступает
Рэб Абрум.
В синагоге -
Гам и шум,
Гвалт!
. . . . . . . . . . . .
Рэб Абрум сказал:
«Бо-же мой!»
Евреи сказали
«Беда!»
Рэб Абрум сказал:
«До-жи-ли!»
Евреи сказали:
«Да».
. . . . . . . . . . . . .
А раввин сидел
И охал
Тихо, скромно,
А потом сказал:
«Пло-ха!»
Сказал и вспомнил
Блоха.
Почти свадебная

Лебедю в осень снится
Зелень озерных мест,
Тот, кто попробовал птицы,
Мясо не очень ест.
Мудрый раввин Исайя
Так мудр!
Так мудр!
Почти
Наизусть знает
Почти
Весь талмуд.
Но выглядит все-таки плохо:
Щукой на мели…
«Мне к комиссару Блоху…»
Его провели.
Надо куда-то деться:
«К черту!»
«К небесам!»
«До вас небольшое дельце,
Товарищ комиссар.
У каждого еврея
Должны дочери быть.
И каждому еврею
Надо скорее
Своих
Дочерей сбыть…
Вы - мужчина красивый,
Скажемте:
Зять как зять.
Так почему моей Ривы
Вам бы
Не взять?
Отцу хвалить не годится.
Но, другим не в укор.
Скажу:
Моя девица -
Девица до сих пор».
Белая, белая сажица!
Майский мороз!
Раввину уже кажется,
Что у Блоха…
Короче нос?!
Песня текущих дел
И куда они торопятся,
Эти странные часы?
Ой, как сердце в них колотится!
Ой, как косы их усы!
Ша!
За вами ведь не гонятся!
Так немножечко назад…
А часы вперед, как конница,
Всё летят.
. . . . . . . . . . . . . . .
Этот день был
Небесным громом,
Сотрясением твердынь!
Мэд видала,
Как вышел из дому
Инспектор - без бороды?!
Выбрился,
Честное слово!
Тысяча слов!
И ахал в Кишиневе
Весь Кишинев.
И собаки умеют плакать,
Плакать, как плачем мы.
Ну, попробуйте, скажем, лапу
Ударить, ущемить?
Да, бывает -
Собака плачет.
А что же тогда человек?
И много текло горячих.
Горьких, соленых рек.
Слезы не в пользу глазу.
И человек сказал:
«Н-ну!»
Так инспектор потерял сразу
И бороду
И жену.
Хоть жену не совсем утратил,
Но курица стала не та.
Ну, скажем,
Стала его Катя
Курица без хвоста.
«Счастье - оно игриво.
Счастье - сумасброд».
И ждал он терпеливо:
«Наверно назад придет».
Но… на морозе голого
Долго не греет дым…
И он опустил голову,
Голову без бороды.
Так, окончательно сломан,
Робок, как никогда,
Инспектор
Пришел к портному,
Чтобы сказать:
«Да».
. . . . . . . . . . . . . . .
Маленький, жиденький столик.
(Ножка когда-то была.)
Инспектор сидит и колет
«Текущие дела».
Путь секретарский тяжек:
Столько серьезных слов!
Сто-лько се-рьез-ных бу-ма-жек!
И на каждой:
«Блох», «Бобров».
Жутко: контроль на контроле.
Комиссия вот была…
Инспектор сидит и колет
«Текущие дела».
И… он мечтает - не больше
(Что же осталось ему?),
Как бы попасть
В Польшу
И не попасть
В тюрьму…
В общем фокусе

Что значит:
Хочет человек?
Как будто дело в человеке!
Мы все, конечно, целый век
Желаем
Золотые реки.
Все жаждем сахар, так сказать,
А получается иначе;
Да, если хочешь
Хохотать,
То непременно
Плачешь.
Но дайте жизни…
Новый век…
Иной утюг,
Иная крыша,
И тот же самый человек
Вам будет
На голову выше.
Для птицы главное - гнездо.
Под солнцем всякий угол светел.
Вот Мотэле -
Он «от» и «до»
Сидит в сердитом
Кабинете.
Сидит как первый человек.
И «нет как нет»
Здесь не услышишь.
В чем фокус? Тайна?..
Новый век.
Иной утюг,
Иная крыша…
О-о-о время!
Плохо… Хорошо…
Оно и так
И этак вертит.
И если новым
Срок пришел,
То, значит, старым -
Время смерти!
Погребальная

Комната… тихо… пыльно.
Комната… вечер… синь.
Динькает
Будильник:
Динь…
Динь…
Динь…
Час кончины -
Он приходит
Тихо-тихо,
Не услышишь.
И уходит молча счастье,
И уходят
Мыши.
Только горе неизменно.
Заржавел пасхальный чайник!
И задумаются стены.
И -
Молчанье.
Он заснежит, он завьюжит
В полночь, ветер белорукий…
И совсем теперь не нужен
Ни талмуд,
Ни брюки.
Тихо.
Сумрак нависает.
Не молитва
И не ужин…
Пусть по-новому, Исайя,
Стол тебе послужит.
А потом - к иному краю.
В рай, конечно, не иначе…
Тихо!
Свечи догорают.
Тихо.
Сарра плачет…
О-о-о время!
«Плохо»… «Хорошо»…
Оно и так
И этак вертит,
И если новым
Срок пришел,
То, значит,старым -
Время смерти…
Да, если новым срок пришел,
То, значит, старым -
Фэртиг…
Послесловие

До Кракова -
И до Варшавы -
Сорок.
Но лучше, чем всякий город,
Свой, родной город.
Разве дворцом сломите
Маленькие, заплатанные,
Знаете, домики,
Где смеялись и плакали?
Вот вам
И меньше и больше.
Каждому свой мессия!
Инспектору
Нужно Польшу,
Портному -
Россия.
Сколько с ней было пройдено,
Будет еще пройдено!
Милая, светлая родина,
Свободная родина!
Золото хуже меди,
Если рукам верите…
И Мотэле
Не уедет,
И даже
В Америку.
Не-ет, он шагал недаром
В ногу с тревожным веком.
И пусть он не комиссаром,
Достаточно -
Че-ло-ве-ком!
Можно и без галопа
К месту приехать:
И Мотэле будет штопать
Наши прорехи.
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
Милая, светлая родина,
Свободная родина!
Сколько с ней было пройдено,
Будет еще пройдено!!!

1924 - 1925
Иркутск - Москва