Вечером субботы замочила в коньяке теневой изюм со свежей апельсиновой цедрой, были планы на воскресенье -- испечь дебютом штоллен. Но у младшенького в гороскопе никак красный Марс не угомонится, ушел в ночь, не попрощавшись, расстроил напрочь мою кулинарную карму, а без настроения я ни мизинцем к выпечке не прикасаюсь, тем более, к нарядной рождественской, негоже хмурь и смурь выкатывать в тесто.

А вот изюму двое суток купания в коньяке, сдобренном цедрой, пошли только на пользу, испробовала его вчера вечером и поняла: или я его немедленно оприходую, или он меня. Начала рубить миндаль и руки воспряли, на растирании в ступке кардамона уже ноги пошли  в пляс, сухофрукты и цукаты порхали живыми бабочками, замешивала душистое тесто и пела, пела впервые за эти сто лет серого -бря, даже старшенький насторожился, прибежал на кухню и удивленно молвил: вижу, что моей деточке, наконец-то, стало хорошо.

Когда запахло из духовки раем, прибежал пёс Сёма, смазывали горячий штоллен медом, сдабривали маслом  и посыпали обильно снегом-пудрой, чтобы было, как в зимней сказке из детства, уже вместе, сообща. Я колдовала, он был при мне, волшебница и ее верный пёс, перепишем сказку наново. 

... последний взмах руки, щедро сеящей снег, совпал с звонком в дверь, открыла -- младшенький: привет, ма, как у нас дома вкусно пахнет! 

[показать]

Быстро сказка сказывается, да не быстро штолен к столу подается, не быстро счастье вяжется, завернула в пергамент, как куклу-мотанку, да и отправила в темное вызревать. Солнце прибудет -- открою с надеждой на свет, мир, радость и добро.