Уж третий день ловчил охотник, и вот настал час перелома:
Учуяли приваду волки, направившись к его загону.
Он ждал в подветренном укрытьи: приманка на снегу лежала,
Ружьё, патроны наготове — его удача поджидала.
И вышли волки на поляну, он их увидел (тощих, старых),
Едва плелись к заветной цели он и она — конечно, пара!
Они не бросились к находке, их поведенье было странным:
Она его лизнула в морду, он опустился, лёг устало.
Когда-то был матёрым волком и вожаком немалой стаи,
В округе слыл неуловимым, стрелки настичь его мечтали.
А вот сейчас слепой, облезлый, лежит у пули под прицелом...
Но медлил опытный охотник в лесу, насквозь заиндевелом.
Он наблюдал за этой парой, и сердце сжалось почему-то:
«Пусть наедятся перед смертью» — дарил он сытости минуту.
Но отрешённо волк в сторонке лежал, лишь вздрагивало тело.
Тогда волчица, как очнувшись, сама вдруг принялась за дело.
Она рвала с усильем падаль, но не глотала, а спешила
Отдать ему кусочек каждый, она его, как мать, кормила.
И только после, только после свой страшный голод утолила.
Тут грянул выстрел, снова выстрел — и смерть мытарства их скосила.
Охотник вышел на поляну (нужна суровость в деле грубом),
Зачем-то волчью пасть раздвинул — остолбенел: волк был беззубым!
Осознавая силу долга, любви, привязанности, дружбы,
Он пред волчицей скинул шапку: те чувства были ей не чужды.
Затем он вырыл им могилу... в снегах глубоких схоронил их,
Как преданных навек друг другу в дорогах общих — трудных, длинных.
И, потрясённый, без добычи, боясь волков очеловечить,
Он шёл и нёс в душе всесильный огонь любви их безупречной....
/Людмила Деева/
|
|
