Надежда Тэффи. Анекдоты от королевы русского юмора.
Смех есть радость, а потому сам по себе благо.
Надежда Тэффи
Надежда Тэффи (урожденная Лохвицкая, по мужу — Бучинская) свой путь в литературу начала в тринадцать лет, и притом с весьма решительными намерениями, — поехав к Льву Толстому с просьбой внести изменения в «Войну и мир», так как ей хотелось, чтобы Андрей Болконский не умирал. Но увидев писателя в его доме, она от волнения смогла только протянуть ему фотографию для автографа.
Ещё до революции она стала всеобщей любимицей. Ее называли «королевой русского юмора», однако она никогда не была сторонницей смеха ради смеха, но всегда соединяла юмор с грустью и остроумными наблюдениями над окружающей жизнью. Ее читали во всех слоях русского общества — от мелких конторских служащих до самого государя императора. К 300-летию царствования дома Романовых у Николая II спросили, кого бы из русских писателей он хотел бы видеть в юбилейном сборнике. Ни минуты не задумываясь, государь изрек: «Одну Тэффи!»
Ее талант ценили Керенский и Ленин, а Распутин пытался сделать своей любовницей, правда, безуспешно.
Уникальноcть Тэффи в том, что, несмотря на весь свой талант, приятную внешность и огромную популярность, она была начисто лишена чувства собственного величия и относилась к своей персоне и своему творчеству с иронией.
Алсо, Тэффи очень обожала кошек и не любила тех, кто их не обожал. А еще, в отличие от распространенных вкусов передовых представителей общества того времени, она не ненавидела Игоря Северянина.
Воскресные газеты с ее фельетонами зачитывались до дыр. Анекдоты «от Тэффи» были столь же популярны, как и духи, названные в ее честь.
Как-то раз Бунин обратился к ней, уже немолодой женщине, с каламбуром:
— Надежда Александровна! Целую ваши ручки и прочие штучки.
— Ах, спасибо, Иван Алексеевич, спасибо! Спасибо за штучки. Их давно уже никто не целовал! — не задумываясь, ответила польщенная Тэффи.
Другой анекдот «от Тэффи» сохранил Георгий Адамович: «Тэффи, чуть-чуть смеясь глазами, но с самым деловитым и серьёзным видом рассказывает:
— Сижу я вчера вечером в кафе, против монпарнасского вокзала. Вдруг вижу, из бокового зала выходят много пожилых евреев, говорят по-русски. Я заинтересовалась, остановила одного и спрашиваю, что это было такое… А это, оказывается, было собрание молодых русских поэтов».
Родилась в Санкт-Петербурге 24 апреля 1872 года.
С 1901 года начала публиковаться в разных юмористических журналах, в результате чего приобрела большую популярность. По некоторым сведеньям, ее рассказами зачитывались Ленин и Николай II. В рассказах Тэффи троллила все, что видела вокруг себя, начиная от знаменитостей и заканчивая царской охранкой. Несмотря на это, после победы Революции надразумомэтой самой охранкой, уехала в город Париж, где остаток жизни и прожила,тролляописывая уже местное общество, в основном — эмигрантское. Последнее описывалось настолько люто и бешено, что некоторые рассказы Тэффи даже публиковали в Советской России, дабы продемонстрировать читателям, что загнивающие эмигранты такие загнивающие.
Писатель Иван Бунин в 1901 году
Бунин высоко ценил талант Тэффи. Её остроумие вносило разнообразие в его непростую жизнь. Они обменивались новостями, сотрудничали в периодических изданиях, читали друг другу свои произведения, переписывались, чаёвничали. Особенно рассмешил Бунина рассказ «Городок», который Тэффи прочитала писателю перед публикацией, сопровождая чтение своей, полной комизма, мимикой. Там были такие строчки: «Городок был русский, и протекала через него речка, которая называлась Сеной. Поэтому жители городка так и говорили: живем худо, как собаки на Сене:» Бунин хохотал до слез. Впоследствии писательница включила «Городок» в сборник «Русь».
[показать]
Примерно 1925 год. Тэффи во времена эмиграции
После эмиграции сатира и юмор постепенно перестали доминировать в ее творчестве, наблюдения над жизнью приобрели философский характер. Символический картинкой эмигрантской жизни стала сцена из рассказа “Ке фер?” (“Что делать?”) — о герое, русском генерале-беженце, который, выйдя на Плас де ла Конкорд, “посмотрел по сторонам, глянул на небо, на площадь, на дома, на пёструю говорливую толпу, почесал переносицу и сказал с чувством:
— Всё это, конечно, хорошо, господа! Очень даже всё хорошо. А вот... ке фер? Фер-то ке?”
Анекдоты, говорила Тэффи, смешны, когда их рассказывают. А когда пересказывают — это трагедия.
Она умерла на 80-м году жизни 6 октября 1952 года в Париже и была похоронена на русском кладбище Сен-Женевьев де Буа.
[показать]
Из написанного:
Тэффи в Москве. Фото Миттерера
Соединенные взаимным отталкиванием, ле рюссы определенно разделяются на две категории: на продающих Россию и на спасающих ее. Продающие — живут весело. Ездят по театрам, танцуют фокстрот, держат русских поваров, едят русский борщ и угощают спасающих Россию. Среди всех этих ерундовских занятий совсем не брезгуют и своим главным делом, но, если вы захотите у них справиться, почем теперь и на каких условиях продается Россия, вряд ли они смогут дать толковый ответ. Совсем другую картину представляют спасающие: они хлопочут день и ночь, бьются в тенетах политических интриг, куда-то ездят и разоблачают друг друга. К «продающим» относятся добродушно и берут с них деньги на спасение России. Друг друга ненавидят белокаленой ненавистью.
У Зоиньки Мильгау еще в институте обнаружился большой талант к литературе. Однажды она такими яркими красками описала в немецком переложении страдания Орлеанской девы, что учитель от волнения напился и не мог на другой день прийти в класс.
Большинство погромов (их я отношу к политике внутренней) начиналось с пения молитвы «Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое».
При встрече с настоящим дураком человека охватывает какое-то мистическое отчаяние. Потому что дурак — это зародыш конца мира. Человечество ищет, ставит вопросы, идет вперед, и это во всем: и в науке, и в искусстве, и в жизни, а дурак и вопроса-то никакого не видит.
Вторая партия еще прогрессивнее. Пожалуй, даже самая прогрессивная. Дальше и идти некуда. К ней принадлежат многие весьма известные общественные и государственные деятели. Кто? Нет, их называть незачем. Они так твердо и ясно проводят свою программу в жизнь, что по каждому их распоряжению, докладу, постановлению вы всегда безошибочно отличите их. Объединяют они себя под буквами П.-П.-П. — Партия прогрессивных паралитиков.
В Греции жили так называемые «греки». Говорили они на мертвом языке и предавались сочинению мифов о богах и героях. Любимый герой греков был Геркулес, прославившийся тем, что вычистил Авгиевы конюшни и тем подал грекам незабываемый пример чистоплотности. Кроме того, этот аккуратник убил свою жену и детей. Вторым любимым героем греков был Эдип, который по рассеянности убил своего отца и женился на своей матери. От этого по всей стране сделалась моровая язва, и все открылось. Эдипу пришлось выколоть себе глаза и отправиться путешествовать с Антигоной.
(Из «К теории флирта») Арена «флирта мертвого сезона» — преимущественно Летний сад. Ходят по боковым дорожкам. Только для первого и второго rendez-vous допустима большая аллея. Далее пользоваться ей считается уже бестактным. «Она» никогда не должна приходить на rendez-vous первая. Если же это и случится по оплошности, то нужно поскорее уйти или куда-нибудь спрятаться. Нельзя также подходить к условленному месту прямой дорогой, так, чтобы ожидающий мог видеть вашу фигуру издали. В большинстве случаев это бывает крайне невыгодно. Кто может быть вполне ответственен за свою походку? А разные маленькие случайности вроде расшалившегося младенца, который на полном ходу ткнулся вам головой в колена или угодил мячиком в шляпу? Кто гарантирован от этого? Да и если все сойдет благополучно, то попробуйте-ка пройти сотни полторы шагов, соблюдая все законы грации, сохраняя легкость, изящество, скромность, легкую кокетливость и вместе с тем сдержанность, элегантность и простоту. Сидящему гораздо легче. Если он мужчина, — он читает газету или «нервно курит папиросу за папиросой». Если женщина, — задумчиво чертит по песку зонтиком или, грустно поникнув, смотрит, как догорает закат. Очень недурно также ощипывать лепестки цветка. Цветы можно всегда купить по сходной цене тут же около сада, но признаваться в этом нельзя. Нужно делать вид, что они самого загадочного происхождения.
Школа философов-стоиков утверждала, что ни одно произнесенное человеком слово не исчезает и что в мировом пространстве оно живет вечно. Итак, как с тихим отчаянием заметил один из современных нам нефилософов, — мировое пространство заполнено человеческой брехней. Мировое пространство беспредельно. Человеческая брехня также. Предельное насыщается предельным. Может быть, беспредельное заткнется когда-нибудь беспредельным и мы наконец успокоимся.
Правила жизни Тэффи
Предположительно 1916 год. В разгар Первой мировой войны Тэффи много раз выезжала на передовую и работала там сестрой милосердия. На фото она демонстрирует трофеи, привезенные с войны, — в том числе трофейную немецкую винтовку со штыкомАнекдоты смешны, когда их рассказывают. А когда их переживают, это трагедия. И моя жизнь — это сплошной анекдот, то есть трагедия
Я не только умею очаровывать, рассказывать были и небылицы, но и заговаривать боль.
Знакомый помещик написал из Казани, что имение разграблено крестьянами и что он ходит по избам, выкупая картины и книги. В одной избе увидел чудо: мой портрет работы художника Шлейфера, повешенный в красном углу рядом с Николаем Чудотворцем. Баба, получившая этот портрет на свою долю, решила почему-то, что я великомученица.
Анекдоты смешны, когда их рассказывают. А когда их переживают, это трагедия. И моя жизнь — это сплошной анекдот, то есть трагедия.
Я мечтала быть художницей. И даже по совету одной очень опытной одноклассницы-приготовишки написала это желание на листочке бумаги, листочек сначала пожевала, а потом выбросила из окна вагона. Приготовишка говорила, что средство это «без осечки».
Я почувствовала себя всероссийской знаменитостью в тот день, когда посыльный принес мне большую коробку, перевязанную красной шелковой лентой. Она была полна конфетами, завернутыми в пестрые бумажки. И на этих бумажках мой портрет в красках и подпись: «Тэффи»! Я сейчас же бросилась к телефону и стала хвастаться своим друзьям, приглашая их к себе попробовать конфеты «Тэффи». Я звонила и звонила, созывая гостей, в порыве гордости уписывая конфеты «Тэффи» и добросовестно уничтожая их. Я опомнилась, только когда опустошила почти всю трехфунтовую коробку. И тут меня замутило. Я объелась своей славой до тошноты и сразу узнала обратную сторону ее медали. И больше меня уже никакими доказательствами славы не проймешь. А конфеты, как ни странно, люблю по-прежнему. Должно быть, оттого, что они мне запрещены.
У меня кошачьих стихов набралось бы на целый том. Но они слишком интимны, чтобы их обнародовать, придавать гласности.
Человек, не любящий кошек, никогда не станет моим другом. И наоборот, если он кошек любит, я ему много за это прощаю и закрываю глаза на его недостатки. Вот, например, Ходасевич. Он любил кошек и даже написал стихи о своем коте Мурре.
Я очень любила Гумилева. Он, конечно, был тоже косноязычным, но не в очень сильной степени, а скорее из вежливости, чтобы не очень отличаться от других поэтов.
Доброжелательство — явление в писательском кругу чрезвычайно редкое. Почти небывалое.
Как часто упрекают писателя, что конец романа вышел у него скомкан и как бы оборван. Теперь я уже знаю, что писатель невольно творит по образу и подобию судьбы. Все концы всегда спешны, и сжаты, и оборваны.
Тургенев — весной, Толстой — летом, Диккенс — зимой, Гамсун — осенью.
Котиковая шубка — это эпоха женской беженской жизни. Удивительный зверь этот котик. Он мог вынести столько, сколько не всякая лошадь сможет.
Везде может жить человек, и я сама видела, как смертник, которого матросы тащили на лед расстреливать, перепрыгивал через лужи, чтобы не промочить ноги, и поднимал воротник, закрывая грудь от ветра. Эти несколько шагов своей жизни инстинктивно стремился он пройти с наибольшим комфортом.
Как говорится, победителей не судят. Кто-то ответил на эту пословицу: «Не судят, но часто вешают без суда».
Ленин, рассказывая о заседании, на котором были Зиновьев, Каменев и пять лошадей, будет говорить: «Было нас восьмеро».
Я отвечала на все приглашения (вернуться в СССР. — Esquire) так: «Знаете что, милые мои друзья, вспоминается мне последнее время, проведенное в России. Было это в Пятигорске. Въезжаю я в город и вижу через всю дорогу огромный плакат: „Добро пожаловать в первую советскую здравницу!“ Плакат держится на двух столбах, на которых качаются два повешенных. Вот теперь я и боюсь, что при въезде в СССР я увижу плакат с надписью: „Добро пожаловать, товарищ Тэффи“, а на столбах, его поддерживающих, будут висеть Зощенко и Анна Ахматова».
Ужасно не люблю слово «никогда». Если бы мне сказали, что у меня, например, никогда не будет болеть голова, я б и то, наверное, испугалась.
Чтобы залезть мне в душу, без калош не обойтись. Ведь душа-то моя насквозь промокла от невыплаканных слез, они все в ней остаются. Снаружи у меня смех, «великая сушь», как было написано на старых барометрах, а внутри сплошное болото, не душа, а сплошное болото.
Когда у меня ненамазанные губы, у меня голос звучит глухо, и ничего веселого я сказать не могу.
Надо мною посмеиваются, что я в каждом человеке непременно должна найти какую-то скрытую нежность. Я отшучиваюсь: «Да, да, и Каин был для мамаши Евы Каинушечка».
Мне гораздо приятнее влюбленный в меня идиот, чем самый разумный умник, безразличный ко мне или влюбленный в другую дуру.
Мой идеал — одна старая и отставная консьержка, которая делала вид, что у нее есть bijou et economies (драгоценности и сбережения. — Esquire). Какой-то парень поверил, пришел и зарезал ее. Гордая смерть, красивая. Добыча — 30 франков.
Раз, два, три, четыре, скучно жить мне в этом мире. Пять, шесть, семь, слишком мало пью и ем. Восемь, девять, десять, вот бы фюрера повесить.
Немецких поэтов сейчас цитировать неприлично. Всех, даже Гете. Но ведь Гейне — еврей. Его гитлеровцы из своих антологий исключили. Он не немецкий, он просто поэт. Его можно.
Веревки у немцев не пакляные, а бумажные. Повеситься на них нельзя.
Как часто вспоминаем мы потом, что у друга нашего были в последнюю встречу печальные глаза и бледные губы. И потом мы всегда знаем, что надо было сделать тогда, как взять друга за руку и отвести от черной тени. Но есть какой-то тайный закон, который не позволяет нам нарушить, перебить указанный нам темп. И это отнюдь не эгоизм и не равнодушие, потому что иногда легче было бы остановиться, чем пройти мимо.
Все мои сверстники умирают, а я все чего-то живу. Словно сижу на приеме у дантиста. Он вызывает пациентов, явно путая очереди, и мне неловко сказать, и сижу усталая и злая.
Нет выше той любви, как если кто морфий свой отдаст брату своему.
Если похвалите — я не поверю. Если скажете правду, мне будет больно. Лучше давайте-ка разойдемся.
1946 год, Франция, окрестности Парижа. Встреча советской делегации с писателями-эмигрантами: в первом ряду стоит слева Борис Пантелеймонов, справа от него — Константин Симонов, сидит слева Надежда Тэффи, справа, третий по счету — Иван БунинИз переписки и мемуаров
Фотография VOSTOCK-PhotoИсточник:https://esquire.ru/wil/nadezhda-teffi
